Чем отличается Тора от Талмуда?
В самом деле, полезно начать с этого вопроса, действительно не очень-то понятного для нерелигиозных евреев, но являющегося одним из основных в иудаизме, просто лежащим в его основе.
Священное Писание для евреев не просто объект поклонения. Нет, это прямое руководство к действию. Отличие иудаизма от других, даже монотеистических религий, именно в том, что здесь во главу угла ставится не простое поклонение, не безоглядная вера, не словеса почитания. Хотя все это и в иудаизме имеет место, но оценивается человек все-же не по истовости молитв, не по высоким словам, а по делам – насколько его дела, его поступки соответствуют высшим установкам.Эти установки прописаны в Торе, но Тора сама по себе – очень сжатый конспект, до предела сжатый. Как в таком случае она может стать руководством к действию?
Например, в Торе сказано: «Соблюдайте субботу». Установка – однозначная, но тянет за собой кучу неясностей: что такое – «соблюдать»? Как практически это осуществлять? Когда начинается суббота и когда она кончается? Что нужно делать в субботу, что можно делать, а чего нельзя? И т.д., и т.п. – миллион вопросов. И если – предположим такое – каждый сам для себя будет решать эти вопросы по своему разумению, то … ну тогда просто не будет единой для всех евреев веры. Не будет цемента, тысячелетиями сплачивающего евреев в единый народ.
Говоря высокими словами – вера в Единого Творца предопределяет и единый образ жизни, соответствующий Его воле. Вот разработке такого единого образа жизни и посвящен Талмуд.
В еврейском религиозном сознании Тора и Талмуд неразделимы. Более Того, Талмуд – это тоже Тора, часть Торы, это – Устная Тора.
Ш.Фингеров
Случилось чудо из чудес - владелец папского престола
снял с евреев вечный грех - вину распятия Христова.
Прошло каких-то сто веков и, наконец-то, стало ясно,
что на евреях нет вины, и мы к распятью не причастны!
Ах, как должны мы ликовать и на понтифика молиться,
но почему болит душа и нет охоты веселиться?
Коль вы признали - нет вины, то кто ответит за погромы,
за инквизиции костры, за крестоносцев, за тевтонов?
1981 год был отмечен двумя выдающимися акциями Израиля:
- в ноябре 1981г. Кнессет Израиля принял «Закон о Голанских высотах», где был провозглашен суверенитет Израиля над этой территорией.
Обе эти акции Израиля были яростно осуждены "прогрессивной мировой общественностью". И если антиизраильская реакция арабов, европейцев и русских была ожидаема, то мощное давление на Израиль, оказанное США, также резко осудивших Израиль - вышло за рамки приличий.
Американская администрация президента Рейгана буквально пыталась выкрутить руки Израилю, обрушив на него всевозможные санкции.
Для Израиля, у которого США был тогда единственным союзником и источником вооружений, казалось бы не было возможностей противостоять мощному давлению США.
Однако в этом противостоянии с великой державой Израиль вышел победителем.
Великолепным примером декларации национальных интересов Еврейского государства, стало Заявление премьер-министра Израиля Менахема Бегина послу США в Израиле Самуэлю Люису, сделанное в декабре 1981г.
В автобусе
[показать]
Спит солдат по-соседству -- ни выправки нету, ни стати,
Замусолена куртка, прикрыла затылок кипа.
Не увидишь такого, пожалуй, у нас и в стройбате.
Спит усталый солдат, и судьба его дремлет, слепа.
Кто сегодня предскажет, что может назавтра случиться
С этим мальчиком спящим, что так на бойца непохож?
Может, будущей ночью воткнётся ему под ключицу
Мусульманский кривой, для убийства наточенный нож?
Тонкошеий, небритый, с загаром спалённою кожей,
Автоматный ремень в полудетском его кулаке.
Я не знаю иврита, он русского тоже, и всё же
Как нетрудно мне с ним говорить на одном языке!
Почему так легко понимать мне его? Потому ли,
Что в тылу он не станет искать безопасных путей?
Что меня не
Это цитата сообщения Энзима Оригинальное сообщение
Серия сообщений "Святая Земля":
Часть 1 - Как хотите, ребята. Я собираю чемодан.
Часть 2 - Храм Гроба Господня! (Часть вторая)
...
Часть 28 - Берег, где Персей спас Андромеду...
Часть 29 - Крошечная пещера под Иерусалимом
Часть 30 - Иерусалим - чудо чудес. Зарисовки.
Это цитата сообщения Jostr Оригинальное сообщение
Из почты
Mila Gurevich.
Всего в США - около 303 млн. жителей.
По национальному составу они разделяются таким образом.
Около 38 млн - афроамериканцы.
Американцы азиатского происхождения - около 12 млн, из них 3 млн- китайцы, 3 500 000 - арабы.
Испаноязычные (выходцы из Латинской Америки) - примерно 42 млн.
Остальные - около 200 млн - белые.
Двенадцать
Впоследствии, когда мир узнал не только об отплытии флотилии, но и об обстоятельствах смерти бельгийского консула, ни одна живая душа на Западе не осмелилась поднять голос в его оправдание. Со всех сторон неслись одни лишь резонёрские обвинения в духе — «Консул Химманс и его глупое геройство», и никому не было дела до чувств и мыслей человека, которого разъярённая толпа топтала до тех пор, пока он не превратился в пятно крови на берегу Ганга. Поступок дипломата следовало назвать вовсе не глупым, а патетическим — вот, пожалуй, наиболее верное слово. Но уязвлённые им до глубины естества адепты «толерантности любой ценой», разумеется, не могли до этого додуматься. Им было некогда: они торжествовали. Для них патетика имела совсем другой смысл. Дырявые корыта, наполненные беженцами, представлялись им воплощением пафоса, а бельгиец в их глазах оставался глупцом. Одни-единственный журналист почти что сумел правдиво отразить поступок дипломата, но и он не удержался от глумливого тона: «Последний выхлоп издыхающего режима». В статье обсуждались времена, когда Запад посылал войска, вмешиваясь в судьбы покорённых народов, и картина постепенного ослабления западной мощи — вплоть до единственного выстрела винтовки посла, олицетворявшего навеки утраченное превосходство.
Одиннадцать
В тот день и несколько последовавших за ним сотни судов и паромов были взяты точно таким же штурмом, — отнюдь не без согласия капитанов и находящихся у них под началом команд. дерьмоеду достаточно было появиться перед толпой, как она бросалась на приступ. В нескольких случаях местные полицейские сообщали, что видели парию-пророка на двух или более кораблях сразу, — похоже, они так само пали жертвой массовой истерии. Впрочем, всякая власть в городе, сошедшем с ума, исчезла вообще, будто её и не было никогда. Подразделение, считавшееся образцовым, отправленное навести порядок и очистить прилегающие к порту улицы от толпы, побросало оружие в реку и растворилось в людском муравейнике. Но даже на этот, вполне символический, жест правительство не отважилось бы, если бы не яростное давление, оказанное на него дипломатами западных стран. Вслед за этим событием министры попрятались у себя на виллах, и высшие чиновники испарились, исчезли неведомо где. Все, кроме одного — руководителя департамента информации. До него бельгийскому посланнику, исполнявшему обязанности дуайена , удалось, как ни странно это звучит, дозвониться незадолго до того, как и этот чиновник пропал навсегда. Этот человек, родовитый, с безукоризненным вкусом, — спокойным тоном, как будто атака на Западный мир была чем-то давно предопределённым и ожидаемым, заявил такое, от чего у бельгийского дипломата волосы встали дыбом не только на голове:
Десять
Дерьмоед поднялся на борт первым. Неподвижная голова уродца, сидевшего у него на плечах, возвышалась над толпой, будто перископ, обозначая путь новоявленного пророка. Толпа не двигалась. Тишина волной распространилась от причала вглубь слабо колышущихся людских масс, выкатилась за пределы порта и достигла прилегающих улиц, заполненных продолжающими прибывать людьми, увеличивающими и без того неисчислимую прорву народа. Сначала над палубой возникла голова калеки, и лишь потом показался сам дерьмоед. Каждый мог теперь видеть эту ставшую поистине символической пару, медленно поднимающуюся по трапу на судно. Те, кто стоял у самой воды, видели всё своими глазами, а те, кто находился гораздо дальше в толпе и на улицах, ведущих в гавань, слышали передаваемые из уст в уста рассказы, в которых восхождение дерьмоеда по неверным ступенькам превращалось в божественную мистерию вознесения. Теперь уже никто не сомневался в божественном покровительстве происходящему. Или почти никто — за исключением, пожалуй, небольших групп идейных подстрекателей, которые в эту самую минуту трудились на всех остальных кораблях во всех прочих портах по течению Ганга. Баллан, конечно, был атеистом, но даже в его душе зашевелилось некое мистическое чувство, когда он услышал нарастающий ропот, исторгаемый массой людей. Он увидел, как дерьмоед, уже на палубе «Индийской Звезды», сначала простёр руки к небесам, а потом поднял вверх своего сына, держа его за изуродованные культи. И когда он воздел уродца над головой, торжественно салютуя своему триумфу, клубящееся у его ног муравьиное море народа отозвалось так, словно он к каждому из них обратился по имени.
То, что началось вслед за сигналом к подъёму, выглядело достаточно мирно, но только на первый взгляд. Зверь потребовал свою долю кровавой жертвой, и получил её. Нет, дети-уродцы не пострадали, — их передавали из рук в руки, проносили над головами. Но снова и снова переполнявшие узкие трапы людская река роняла в чёрную воду между пирсом и бортом безмолвные капли людских тел, присоединявшихся к тем, кто уже отправился в небытие, оплачивая своими смертями предстоящий путь к открытому заново раю. И Баллан стал одним из них.
Девять
«Индийская Звезда», шестидесятилетний пароход — ветеран почтовой службы, чья карьера началась ещё при британцах, уже больше года стояла пришвартованной у причала. Когда рухнуло колониальное иго, судно всё ещё держалось вполне молодцом. Но недолго: «Звезде» пришлось перевозить несметные толпы людей, сорванных с насиженных мест разделами территорий. В конце концов, вечно переполненная нищими и больными паломниками, «Звезда» ходила по маршруту из Индии в Мекку. Четыре из её пяти труб, когда-то ровных и аккуратных, теперь были срезаны на разной высоте, — временем, ржавчиной, безалаберностью или вовсе случайно.
В нынешней кондиции судно годилось лишь для того, чтобы героически разбиться в щепки о скалы. Не иначе, именно эта идея сидела в мозгу капитана, когда он велел своей команде, состоявшей сплошь из законченных голодранцев, спустить опять насквозь проржавевшие трапы — те самые, что им же велено было поднять всего-то три дня назад, когда толпа народа на берегу разрослась до опасных размеров.
Непоследовательность капитана выглядела весьма странной. Оставалось предположить, что кто-то смазал скрипучие шестерёнки его размышлений. Баллану удалось прокрасться на борт прошлой ночью, ещё толком не зная, что собирается предпринять. Ему всего лишь хотелось оказаться поближе к странным случайностям, стать первым из наблюдателей цепи невероятных событий, уже начинающих складываться в неумолимую и неотвратимую последовательность. В своём энтузиазме и любопытстве он не был одинок.
Восемь
Улыбка Баллана совершила невозможное. Как часто человеку не нужно ничего больше, чтобы поверить в себя. Слава богу! Несмотря на всё своё безбожие, Баллан мысленно возблагодарил Всевышнего. Разумеется, так, как он только и умел — язвительно, ёрнически. Эй, ты там, наверху, подумал Баллан. Если бы ты так же, как я, слушал речи этого дерьмоеда в последние три дня, тебе следовало бы удавиться от зависти, — всего одна моя улыбка превратила его в настоящего трибуна! Тысяча лет нищеты и деградации, — а всё для чего? Чтобы произвести на свет самого потрясающего болтуна из гущи народа, какого эта страна сроду не видывала. Как тебе нравится моё чудо?! Могу лишь сказать: рано или поздно это должно было произойти. Может ли человек, всю жизнь копошась в дерьме, изучив все отхожие места вдоль великой реки Ганг, каждый день пропуская это самое дерьмо между зубов и смакуя его языком, не знать всей правды о человечьей породе? Он знал всё, что следовало знать. Он просто не знал, что он всё это знает, вот ведь какая штука. А теперь он понял. И мы с тобой оба знаем, приятель, куда это нас заведёт. Хочешь сказать, это твоя идея? Нет, ты серьёзно?! Даже если и так, — я собираюсь увидеть результат, прежде чем тебе удастся уверить меня в том, что ты есть. И я хочу тебе сказать: это точно было бы самым лучшим, самым ясным доказательством твоего бытия!
Семь
— … в четырёх прибрежных департаментах, под руководством специального представителя президента Республики Жана Перре. Армия приложит все усилия для сохранения покинутой собственности, в той мере, в какой это не будет помехой для выполнения ею непосредственно военных задач. Источники в правительстве подтвердили, что президент Республики сегодня в полночь выступит с обращением к нации, в котором будет отражена его глубокая озабоченность происходящим…
Те, кто понимал по-французски, переводили слова диктора своим приятелям, толпившимся со всех сторон. Никогда ещё в этом подвале, расположенном на северной окраине Парижа, не собиралось столько народу, как сегодня ночью. Здесь, в этом подобии общежития, ютились выходцы с Чёрного континента, которые зарабатывали свои гроши уборкой мусора с городских улиц. Сейчас, собравшиеся вместе, по восемь человек на каждой двухъярусной кровати, они были охвачены неизведанным ими прежде чувством единства и силы. Ещё одна странность: если в обычной жизни эти люди любили всласть поболтать, то сейчас никто из них не осмеливался издать лишнего звука, — даже горстка белых, почти затерявшихся в основной массе чёрных. Среди них можно было увидеть знакомые типы, в том числе опустившегося священника и парочку идейных борцов, что вечно сражаются с обществом. Все они выглядели задумчивыми, — их разум работал, как никогда прежде. Нелегко осознать столь головокружительные перемены, такие масштабные и внезапные, что они вызывают настоящий шок у людей, живущих в этом странном городе, в проклятом богом подвале, и единственное, зачем они покидают его — чтобы подбирать мусор на бесчисленных улицах, названия которых им даже неведомы.
Шесть
— Вы и ваше сострадание! — консул неистовствовал. — Ваша проклятая, вредоносная, отвратительная жалость! Назовите это, как вам угодно, — всемирное братство, благотворительность, совесть, — мне всё равно! Я смотрю на вас, на всех вместе и на каждого из вас, — и всё, что я вижу, — это ваше презрение к самим себе, оскорбление ваших собственных идеалов! Вы понимаете, что это значит?! Неужели вы не видите, к чему это ведёт?! Вы просто сумасшедшие. Психи или самоубийцы. Да нужно совершенно спятить, рехнуться, чтобы сидеть и смотреть, как всё это происходит, шаг за шагом! А всё из-за вашей жалости. Вашей пошлой, невыносимой жалости!
Консул с перевязанной головой сидел за столом. Напротив него застыли на стульях с десяток фигур, напоминающих вырезанных на церковном фасаде апостолов. Все они чем-то неуловимо походили друг на друга. Одинаково белая кожа, на всех — что-то вроде униформы: просторные полотняные штаны или шорты ниже колен, защитного цвета рубахи с короткими рукавами, сандалии на босу ногу. Но всех их куда больше роднил один и тот же взгляд, — глубокий, тревожный взгляд, столь свойственный всяким самоявленным пророкам, показным филантропам, фальшивым провидцам, фанатикам, преступным гениям, мученикам за ложную веру, помешанным и свихнувшимся всех мастей, чей расщеплённый, раздвоенный разум заставляет их метаться и бежать от себя, стремясь выпрыгнуть из собственных шкур. Один из них был и вовсе епископом, но, не зная об этом, нельзя было отличить его от врача-миссионера или мечтательного бездельника, сидевших с ним рядом. Так же трудно, как увидеть разницу между философом-атеистом и писателем — бывшим католиком, ныне вероотступником, принявшим буддизм, что являлись вдохновителями и предводителями этой маленькой шайки. И все они молчали.
Пять
Если вообще можно найти хоть какую-то логику в том, как рождается миф, покоряя миллионы, то следует вернуться назад, в Калькутту, в генеральное консульство Бельгии. Именно здесь этот миф о новом рае обрёл плоть и кровь. Незначительное, мало кому известное учрежденьице, расположенное в старой колониальной вилле на границе дипломатического квартала, проснулось однажды утром и, застыв от изумления, обнаружило под своими окнами бескрайнюю молчаливую толпу. На рассвете охранник-сикх запер входные ворота на цепь. Время от времени он просовывал сквозь решётку ограды штык своего антикварного ружья, пытаясь отпугнуть особо настырных, осмелившихся подойти слишком близко. Но, поскольку он всё-таки был славным парнем, и никакой угрозы ни ему, ни воротам действительно не было, он время от времени пытался им всё объяснить, вежливо, как только возможно:
— Эй, послушайте! Я не знаю, конечно, но, может быть, они предоставят вам гуманитарную помощь. Но потом вам всё равно придётся уйти. Нет никакого смысла тут дежурить. Вы же читали объявление? Оно подписано самим консулом.
— А что там написано? — раздалось сразу несколько голосов их толпы. — Прочти нам! Прочти вслух!
Вообще-то текст на захватанном тысячами не слишком чистых пальцев клочке бумаги уже почти невозможно было разобрать, — люди не желают верить в дурные вести, и стремятся заполучить проклятую бумагу в руки и хотя бы потрогать буквы, — особенно, если не могут напечатанное прочесть. Но охранник знал текст наизусть. Он уже целую неделю, день за днём, зачитывал текст объявления людям перед воротами дословно, от начала до конца:
Четыре
Для Нью-Йорка эта ночь была странной — куда более спокойной и мирной, чем кто-нибудь помнил. Центральный парк опустел, оставленный тысячами его завсегдатаев, вечно слоняющихся туда-сюда. Маленькие девочки с дерзкими светлыми хвостиками, в розовых коротеньких маечках, радостно кувыркались в траве, счастливые тем, что могут резвиться тут безо всякой опаски. В негритянских и пуэрториканских гетто царила церковная тишина.
Доктор Норман Хейлер распахнул окна. Он напряжённо вслушивался в тишину, пытаясь уловить знакомые звуки, но город безмолвствовал. Был тот самый ночной час, в который до Хейлера вечно доносилась какофония звуков, которую он ворчливо окрестил «адской симфонией»: крики о помощи, топот бегущих ног, безумные вопли, выстрелы, одиночные либо очередями, сирены полицейских машин, дикое, нечеловеческое рычание, хныканье младенцев, развратный смех под звон стекла, испуганный хрип клаксона заблудившегося «Кадиллака», изысканного, с кондиционированным салоном, остановившегося на светофоре и мгновение спустя утонувшего в море чёрных тел, размахивающих чем-то острым; крики «нет! нет! нет!» — безнадёжные крики во тьме, заглушённые резким ударом ножа, бритвы, цепи, унизанной шипами дубины, пудовым кулаком, или пальцем, а может быть, фаллосом.
Это продолжалось изо дня в день последние лет тридцать, если не дольше. С каждым годом мощь «адской симфонии» только росла. Она неожиданно стихла несколько дней назад — график прыгнул к нулевой черте, необъяснимо и неожиданно. Тридцать лет — доктор Хейлер провёл здесь долгие тридцать лет, состоявших сплошь из провалов и разочарований, в которых не было его вины. Консультант по социологическим вопросам муниципалитета Нью-Йорка, он предсказывал всё это, с точностью до нескольких знаков после запятой. Доказательство содержалось в его прогнозах и отчётах. Разумеется, их проигнорировали — от первого до последнего.
Решения не существовало в принципе. Чёрное останется чёрным, а белое — белым. Никаких изменений, — ну, разве что полностью перемешать всех, до получения светло-коричневого оттенка. Вражда между ними шла из самых глубин, их взаимная ненависть и презрение нарастали тем сильнее, чем лучше они узнавали друг друга. И теперь они ненавидели друг друга абсолютно. В этом заключалось мнение консультанта-социолога, и за это он получал свои деньги. Город щедро оплатил его монументальный труд по изучению социальной напряжённости, заканчивающийся торжественным прогнозом тотальной гибели. «Совсем никакой надежды, доктор Хейлер?» — «Совершенно никакой, мистер мэр. Разве что вы всех их перебьёте — потому, что вам не удастся их изменить. Как насчёт такого варианта?» «Господь, с вами, доктор, что вы такое говорите?! Посмотрим, как будут развиваться события,
Три
Теперь, освободившись от навязчивых мыслей, профессор вдруг ощутил острый приступ голода. Оно было похоже на то чувство голода, что обрушивается на мужчину на исходе ночи, проведённой в жарких объятиях любимой — или хотя бы желанной — женщины. Он уже смутно помнил, как это бывает, — «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», — и всё же, воспоминания вызвали у Кальгюйе лёгкую улыбку с оттенком грусти. Те импровизированные трапезы, которые он разделял со своими женщинами, — ночью ли, рано ли утром, — профессор, как ни странно, отлично помнил. Толстые ломти деревенского хлеба, дочерна закопчённая горцами ветчина, твёрдый овечий сыр с хутора неподалёку, маслины из рощ на террасах, абрикосы из сада, утопающего в солнечном свете, вино со скалистых склонов, увитых лозой, — пожалуй, чуть более терпкое, чем нужно. Всего этого пребывало тут, в доме, в достатке — только руку протяни: и хлеб в буфете с вырезанным на дверце крестом; и маслины в глиняной миске; и окорок, свисающий с потолка на кухне; вино и сыр в чулане снаружи, стоящие ровными, будто книги, рядами бутылки на слабо освещённых полках.
Он быстро накрыл стол, — старый стол с массивной плитой столешницы, служившей верой и правдой уже не первую сотню лет. Стоя у края стола, Кальгюйе потянул пробку из бутылки с вином. Миг спустя она звонко хлопнула, освобождаясь из тесного плена стеклянного горлышка, и знакомый звук наполнил зал какой-то чувственной радостью. И снова старому профессору показалось, что он отмечает праздник рождения любви.
Два
Какой-то молодой человек — профессор не слышал, как тот преодолел пять ступенек, отделявших террасу от дороги — теперь стоял совсем рядом. Босой, с длинными, спутанными грязными волосами, в цветастой рубахе едва не до пят, с «индийским» воротником, и в «афганской» жилетке.
— Я только что оттуда, снизу, — юноша махнул рукой в сторону побережья. — Обалдеть! Я пять лет об этом мечтал!
— Вы один? — осторожно осведомился Кальгюйе.
— Пока что один, — молодой человек пожал плечами. — Но это ненадолго. Ещё много народу скоро подтянется! Все эти местные свиньи рванули на север, прикиньте?! Ни одной машины оттуда, только туда! Вот блин, я устал, как чёрт, но это слишком круто, чтобы пропустить такое. Собираюсь покурить, стрельнуть травки и опять прогуляться вниз. Пешком, не на заднице, — он ухмыльнулся, словно профессор был ему ровня.
— Вы хорошо там всё рассмотрели? — получить информацию было важнее, чем поставить юнца на место.
— Отлично, — кивнул парень. — Только долго не получилось задержаться. Пару раз мне врезали, между прочим. Какой-то вояка с пушкой. Как будто я какой-то мусор. А некоторые рыдают там, — целая толпа ревущих солдат, я их видел. Это круто! Я вам говорю, — завтра здесь всё изменится. Вы не узнаете эту страну. Всё переродится, по-настоящему!
— Вы видели людей с лодок?
— Конечно!
— И вы полагаете, что похожи на них? — прищурился профессор. — Посмотрите на себя. У вас белая кожа. Вы говорите по-французски, в вашей речи слышен местный говор. Вы, кажется, христианин. У вас, наверное, есть где-то семья. Я прав?
[300x225] [300x225]Жан Распай
Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобождён из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырёх углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их как песок морской. И вышли на широту земли, и окружили стан святых и город возлюбленный.
Откровение Иоанна Богослова, 20:7 — 20:8
****************************************
Мой дух всё более и более обращается к Западу, в сторону древнего наследия. Возможно, в тех руинах всё ещё прячутся неведомые сокровища… Впрочем, я не уверен.
Лоуренс Даррелл
Извне видится, как Запад, поднимаясь, достигает известной границы своей, за которой неизбежны неустойчивость, а после и вовсе падение.
А. И. Солженицын
*****************************************
От автора
Я собирался написать большое предисловие, в котором намеревался объяснить свою позицию и показать, что всё написанное мной — нечто гораздо большее, чем настигший меня нелепый, чудовищный сон. Даже если разворачивающиеся на страницах моей книги события, символичные сами по себе, кажутся неправдоподобными, — нам никуда не деться от факта, что нечто похожее, тем не менее, происходит прямо сейчас. Достаточно лишь взглянуть на цифры предполагаемого роста населения на пороге грядущего тысячелетия, через 28 лет: 7 миллиардов людей, из которых лишь 900 тысяч будут
[показать] Могучий вал исламизации катится по Европе, практически не встречая сопротивления. Статистика с каждым днем становится все мрачнее и безнадежнее. Демографический коллапс - уже не прогноз, а зримая реальность. В среднем по Европе рождаемость не превышает 1,4 ребенка на семью, в то время как уровень простого воспроизводства составляет 2,1. Зато в средней семье иммигрантов-мусульман показатель рождаемости чуть ли не в три раза выше - 3,6.
Из общего числа новорожденных в Западной Европе 16-20% появляются на свет в мусульманских семьях. В Брюсселе самым распространенным именем для новорожденных мальчиков стал Мухаммед. В Германии, по сообщениям печати, рождаемость упала до рекордно низкой величины - ниже даже уровня последнего года второй мировой войны. Личный состав французских вооруженных сил ныне на 15% состоит из мусульман, швейцарских - на 20%.
Во Франции, где мусульманская диаспора наиболее многочисленна, иммигранты из стран Северной и Черной Африки уже составляют по разным подсчетам от 10% до 15% населения страны. Экстраполируя нынешние демографические тенденции, легко подсчитать, что к 2030 году их численность дорастет до 25%. Учитывая разобщенность коренного населения, голосующие монолитным блоком мусульмане смогут фактически полностью подчинить своему контролю политический процесс как в законодательной, так и в исполнительной ветвях власти.