Облетали в парке липы,
Злата впрок не берегли.
Стыло золото в пыли.
Злато дворники мели,
И, сметя с лица земли,
На кострища волокли
Под метелочные всхлипы.
И витал по парку прах,
Черным пеплом падал в лужи;
Пересилив смерти страх,
Туч пронизывая туши,
Отлетали листьев души,
Воплотясь в иных мирах…

Так и мы с огнем играем
В суете земных сует.
Пламень сердца – несгораем,
Оказавшись перед краем,
Падай смело: смерти – нет…

Заниматься же сновидениями не только непрактично и излишне, но просто стыдно; это влечет за собой упреки в ненаучности, вызывает подозрение в личной склонности к мистицизму.

Некоторые разумные люди освобождаются от своей совести постепенно, как от лишней одежды, когда дело идёт к теплу, и в конце концов ухитряются остаться совсем нагишом. Другие же надевают и снимают это одеяние по мере надобности, - и такой способ, как исключительно удобный и представляющий одно из крупнейших нововведений наших дней, сейчас особенно в моде.

Приходи на меня посмотреть.
Приходи. Я живая. Мне больно.
Этих рук никому не согреть,
Эти губы сказали: "Довольно!"

Каждый вечер подносят к окну
Мое кресло. Я вижу дороги.
О, тебя ли, тебя ль упрекну
За последнюю горечь тревоги!

Не боюсь на земле ничего,
В задыханьях тяжелых бледнея.
Только ночи страшны оттого,
Что глаза твои вижу во сне я.

- Если мотыльков привлекает свет, почему они не летают днём?

- Потому что днём свет летит к ним.

- Ржавчина и женщины очень похожи.

- Ржавчина и женщины?

- Да, они очень похожи.

- Это твой отец так говорит?

- Да. Но я понятия не имею, что он имел в виду.

- Ты упрям, как осёл мастера Сольеги.

- Осёл?! - Ринальди, закусив губу, извернулся и обозрел чудовищные кровоподтёки. - Клевета. Я - вылитый леопард.

- Не только, - безжалостно припечатал художник, - судя по тому, что у тебя на лбу, ты ещё и единорог, но прежде всего - осёл...

- Впрочем, я и тебе не очень доверяю.

- Я тебя не подставлю, если не будет веской причины. Меня могут погубить только деньги, женщины или бизнес. А в остальном будь спокоен.

- Ну, и что ты с ней планируешь сделать?

- Планирую? Обязательно должен быть план? Что, рыба не может быть просто так?

Было бы ошибкой предполагать, что наука состоит только из строго доказанных положений, да и неправильно от неё этого требовать.

Факт существует, даже если он игнорируется.

- Вы, разумеется, не захотите, чтобы с вашей женой приключилась такая болезнь или какая-нибудь другая неприятность? - не унималась миссис Джинивин.

- Да ни за какие блага в мире! - воскликнул карлик и ухмыльнулся. - Даже если мне посулят такое благо, как двадцать тёщ. А я был бы так счастлив с ними!

И если ты скажешь, что науки, которые начинаются и кончаются в душе, обладают истиной, то этого нельзя допустить и следует отрицать по многим основаниям. И прежде всего потому, что в таких умозрительных рассуждениях отсутствует опыт, без которого ни в чём не может быть достоверности.

Если смотреть на ночное небо, разве определишь, какие звёзды ты видишь? Можно только выбирать: открыть глаза или закрыть их, сказав себе, что на небе нет звёзд.

- Удалитесь. Что вам здесь надо? Почему на вас нет головы?

- Я застрелился.

- Так оставайтесь на своём месте. Ведь вы уже кончились. Не мешайте нам вашим могильным запахом. Непостижимо, - да посмотрите хоть на свои пальцы! Фи, чёрт возьми! Всё искрошилось!

- Потеряв обе ноги, он нашёл Христа.

- Боже... Извини, но мне это не кажется равнозначным обменом.

Ведь действительно люди умирают от любви, от радости, от горя. И какой не поставь диагноз, а результат один - не выдерживает сердце.

- Нам крышка?

- Да, нам крышка. Нет! Нет. Что это?

- Что это?

- Что это, что это... Это, это... Ничего. Да, нам крышка.

Всяк, кто желает иметь верных друзей, должен быть добрым и терпимым, проявляя внимание к чужим нуждам. Почёт и уважение добываются не силой, а великодушием и готовностью поделиться с нуждающимися последним куском.

Мне море нужно, потому что учит
то ль музыке, то ль совести - не знаю.
Не знаю, только ли волна оно, иль жизнь
глубокая, иль хриплый голос, или
слепящее чередованье рыб
и кораблей. Но и во сне я даже
кружусь, как бы притянутый магнитом,
в морских валах, взволнованных, всемирных.

Нет, не в разбитых раковинах дело,
не в том, что через их планета
о постепенной смерти сообщает;
нет, море из осколков возродило день,
из шквала соли - сталактит
и, зачерпнув воды, - большого бога.

Храню всё то, чему оно учило:
песок и воду, воздух, ветер беспрерывный.

Для юноши как будто это мало,
ведь он сюда пришёл с пожарами своими.
Но пульс, встававший и спадавший
над пропастью морской,
и холод синевы, и лёгкий треск,
и то, как звёзды в волнах осыпались,
и нежный, грозный разворот волны,
растрачивающий и снег, и пену,
спокойная решительная мощь,
как будто в глубине есть трон из камня, -
из сердца угол вытеснили, где
забвенье и печаль росли упрямо;
переменилось вдруг существованье:
я сердцем выбрал чистое движенье.