Единожды - всё равно что никогда.

Непобедимость заключена в себе самом, возможность победы заключена в противнике. Поэтому тот, кто хорошо сражается, может сделать себя непобедимым, но не может заставить противника обязательно дать себя победить.

Если бы кто-то меня спросил,
Как я чую присутствие высших сил -
Дрожь в хребте, мурашки по шее,
Слабость рук, подгибанье ног, -
Я бы ответил: если страшнее,
Чем можно придумать, то это Бог.

Сюжетом не предусмотренный поворот,
Небесный тунгусский камень в твой огород,
Лед и пламень, война и смута, Тамерлан и Наполеон,
Приказ немедленно прыгать без парашюта
С горящего самолета, - все это он.

А если среди зимы запахло весной,
Если есть парашют, а к нему еще запасной,
В огне просматривается дорога,
Во тьме прорезывается просвет, -
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Внушает надежду там, где надежды нет.

Но если ты входишь во тьму, а она бела,
Прыгнул, а у тебя отросли крыла, -
То это Бог, или ангел, его посредник,
С хурмой «Тамерлан» и тортом «Наполеон»:
Последний шанс последнего из последних,
Поскольку после последнего - сразу он.

Это то, чего не учел Иуда.
Это то, чему не учил Дада.
Чудо вступает там, где помимо чуда
Не спасет никто, ничто, никогда.

А если ты в бездну шагнул и не воспарил,
Вошел в огонь, и огонь тебя опалил,
Ринулся в чащу, а там берлога,
Шел на медведя, а их там шесть, -
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Отнимает надежду там, где надежда есть.

Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы - как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.

А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.

У каждого - свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой...
Все это забирает он с собой.

Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!

Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.

Уходят люди... Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.

- Но... я мертва?

- Нет.

- Да.

- Почти.

- Решать тебе.

Забыть самого себя - грех, единственный из всех возможных, а помнить себя - единственная добродетель.

...сильный художник имеет право живописать всё и что живопись его всегда достаточно нравственна, коль скоро она трагична и вселяет отвращение к изображаемому предмету. Безнравственны лишь равнодушие и зубоскальство.

Художник только потому и художник, что он видит предметы не так, как он хочет их видеть, а так, как они есть.

Что бы ни изображал художник: святых, разбойников, царей, лакеев, - мы ищем и видим только душу самого художника.

Даже если придётся умереть, я хочу остаться собой.

- Заморосило. Поразительно - всякий раз после моей речи обязательно идёт дождь.

- Надо полагать, ваши речи способствуют сгущению туч.

- Кто вы, кто вы? - Я могу довериться человеку, которого не знаю?

- Ты не узнаешь меня, пока не доверишься.

Смерть грозит только живым. Трупы вроде меня опасаются лишь червей и некрофилов.

- У тебя что, нет друга-призрака, чтобы потусоваться?

- Нет. Я не дружу с другими призраками.

- Почему же? Ты достаточно их наделал.

- Может, поэтому мы и не ладим.

То, что мы есть сегодня, - это следствие наших вчерашних мыслей, а сегодняшние мысли создают завтрашнюю жизнь. Жизнь - это порождение нашего разума.

Крепче всего запирают ворота, которые никуда не ведут.

- Не может Бог желать, чтобы нас безжалостно убили! - настаивал Илия.

- Бог может всё. Если бы Он творил только то, что мы зовём Добром, не могли бы мы назвать Его Всемогущим; Он царил бы только в одной части Вселенной, а некто, более могущественный, чем Он, следил бы за Его делами и судил их. В таком случае я бы стал поклоняться Тому, кто могущественнее.

Мне нравится говорить ни о чём - это единственное, в чём я разбираюсь.

Слепая вера - единственный грех, который нельзя простить.

Лучше ничего не сказать, чем сказать ничего.