Упоминание об этой книге я прочитал в "Последней книге" Симона Соловейчика:
"Мне было лет десять, когда один старый, восемнадцатилетний, наверное, парень из нашего двора наставлял меня (мы шли мимо часовни, перестроенной в керосиновую лавку; Мандельштам заметил, что керосин пахнет сладко - этот острый сладкий запах сопровождал все дворовое мое детство): "Самое большое счастье - это сидеть в ресторане с любимой женщиной".
Почему-то важное наставление запомнилось, я на всю жизнь принял как данное: счастье - это вовсе не когда тебя понимают или что-нибудь в этом роде; счастье - это сидеть в ресторане с любимой женщиной. Наверно, и Хемингуэй втайне думал так же, как тот парень возле сладко пахнувшей керосиновой лавки, достаточно вспомнить "За рекой, в тени деревьев" - там все действие в ресторане и с любимой, а счастья там - на десять книг".
Захотелось самому прочитать и предложить прочесть друзьям:
1964,
октябрь-ноябрь
Люда З. неожиданно для меня интересуется, почему я поздно пришёл заниматься в училище. Нужно, мол, было раньше, позанимались бы. (А я только пришёл из кино).
- Я не знал, Люда, - ответил я, - ты ведь очень занята всегда.
Она промолчала. Мы зашли в класс и стали заниматься. Я взял власть в свои руки, командую: отсюда начнём, повторим ещё раз, не сбавляй темп и т. п.
Однако, мне кажется, Эмма Гавриловна, как классный руководитель, побеседовала с ней о двойке по ансамблю.
Люда говорит:
- Я-то получу двойку - это ничего, а вот ты... У тебя и так, кроме этой, двойки есть - говорит это без усмешки, а с каким-то сожалением, виноватым голосом.
На другой день договорились позаниматься с 10 утра (это было воскресенье). Я прождал её в шестом классе, где мы и договорились увидеться, до 12 часов. Потом прошёлся по коридору, заглянул в другое крыло и нашёл её там, в 22 классе. Она не ожидала моего прихода, подняла смущённый взгляд.
- Ну что, позанимаемся? - я поглядел на неё.
Лицо её стало недовольным:
- Видишь, я этюд разбираю.
Я заглянул в её глаза и решил уйти.
- Ну ладно, разбирай, - сказал я тоном сожаления.
Когда я уже был в дверях, её состояние переменилось и она, словно спохватившись, крикнула:
- Сейчас кончу разбирать и приду. Ты в каком классе?
- В шестом.
Прекрасно позанимались! Это просто комическая сценка, а не занятие. Сидела и дулась, если кто-нибудь из нас отставал или забегал вперёд. Нетерпеливо кричала:
- Да играй же, не останавливайся.
Я, смеясь, призывал:
- Спокойно, Люда, нужно всё как следует исполнить.
Она хотела уйти, взяла ноты, а я держу их:
- Мы же ладОм не позанимались!
Она оставила у меня в руке ноты и ушла с торопливыми, с досадой сказанными словами:
- Потом позанимаемся.
- Когда потом?
В ответ мне только дверь хлопнула. Я пожал плечами и заиграл "Турецкий марш" Моцарта.
Минут через пять хотел отдать ноты, но её уже не было в училище.
(Вот сейчас выкладываю из дневника эту совершенно забытую мной сцену и думаю: ну и горе же мне капризное досталось. Дали бы для занятий ансамблем другую девочку, так она и меня бы, шалопая, ещё заставила серьёзно учиться. И личная жизнь могла по-другому сложиться... - Б.К., июнь 2016).
1964,
октябрь
Для меня это было неожиданностью. Наверное, потому, что до тех слоёв общества, среди которых я вращаюсь, внутренние бури правительственной жизни не доходят (разве что в виде плоских анекдотов). А для людей сведущих такой поворот событий, видимо, был закономерным. Народ воспринял это событие довольно спокойно., чуть удивлённо и немного возбуждённо.
Подробности о смещении Хрущёва дошли даже до наших кругов. За достоверность не ручаюсь, но надо думать - всё правда. Это подтверждено дальнейшими обсуждениями ошибок Хрущёва в партийных кругах и лекциями "О международном положении" московских лекторов, приезжавших а Читу.
В училище говорили, что Хрущёв не хотел ехать на пленум. Не едет день, не едет второй. Вопрос о нём поставили на пленуме. В конце концов, сказал: "Пишите, что хотите. Я всё подпишу".
Захватив много власти, Хрущёв перестал считаться с мнением товарищей из ЦК, начал своевольничать. Своему зятю Аджубею, который был главным редактором "Известий", давал тысячи премиальных. Хрущёву приписывают вину в ухудшении отношений с Китаем и многие беды в сельском хозяйстве.
1964,
октябрь
Был классный час. Я всё время бросал на неё взгляды. После звонка в коридоре спросил её, может ли она сегодня вечером придти заниматься ансамблем. Она категорическим тоном произнесла:
- Нет, нет, нет - я не могу
- Но ведь надо же поучить, нас завтра убьёт Люция Николаевна.
- Учи отдельно, - посоветовала она.
Почему она переменилась?
Стоит лишь тебя увидеть,
В сердце боль, тоска.
Не могу понять, в чём дело,
Не влюблён ли я?
Такие слова просятся из сердца.
Чёртовый романтизм! - тут же вырывается другой голос. В какое время я живу? Конец XVIII - начало XIX века? Нет!
Шестидесятые годы XX века. Смелые, плебейско-грубоватые годы. И здесь есть своя поэзия, но совсем иная, - не аристократически-слезливая, а мужественная и гордая, простая и естественная и именно в этом её сложность, её богатство, её музыка, любовь и красота.
1964,
октябрь
Вечером, когда дневной шум стал утихать, учителя начали уходить домой и в училище оставались только студенты для самостоятельных занятий, мы с Людой играли ансамбль. Встретиться, чтоб позаниматься, мы договорились заранее. А вечерком обычно тянет сходить в кино и я загодя взял два билета в "Забайкалец".
Позанимались музыкой, а потом я взглянул на часы и сказал:
- Я уже взял два билета в кино. Пошли?
Она вначале не хотела, говорила, что не может поздно домой прийти - родители будут ругаться.
- Ну что ты дома будешь делать вечером? Ведь скучно!
После кино пошёл провожать к её дому. Дорога вся - с полчаса ходьбы. Я наврал, сказав, что мне идти в ту же сторону, когда она сказала, что "не надо меня провожать". На самом деле мне идти к общежитию - в противоположную сторону от "Забайкальца" Она живёт на улице Ленина, напротив магазина "Старт".
Говорили о многом, сейчас всё не помнится. Люда живёт уже лет семь в Чите с родителями. Её отец - полковник. Кроме неё, в семье две младшие сестрёнки. По её суждениям я понял, какая это чистая, честная и доверчивая натура, но со своеобразными противоречиями. Всё это мне станет ясно позже...
Мы шли, она рассказывала о своей школе, где она была "активной пионеркой", участницей романтического отряда "Бригантина", о котором в своё время много писалось в областной "комсомолке" и говорилось по радио. В ней и был дух пионерских сборов и костров. Этот дух детской серьёзной игры с мыслями о хороших людях, о романтике труда - всё это живо прорастает в ребячьих сердцах и надолго остаётся, - конечно, там, где умело и интересно поставлена воспитательная работа.
Я в ответ ей рассказывал о том, что был юнкором в школе, об "эстафете чистоты" и обиде 6 "а" класса (см. тетрадь первую).
Примечание. К сожалению, как я написал ещё в предисловии к роману, первые три тетради утеряны, и я уже не вспомню, в чём заключалась обида класса на юного журналиста-одноклассника. Кажется, они считали, что недостаточно их похвалил по результатам соревнования между классами. Ведь я и сам был учеником шестого "а", значит обязан был, по их мнению, "своих" похвалить, несмотря на то, что другой класс стал первым в эстафете. (Вот когда возникли первые проблемы журналистской честности и объективности. - Б.К., июнь 2016).
Она тоже вспомнила, что более двух лет назад слышала по радио передачу пионерской радиогазеты "Юный ленинец", в которой, рассказывалось об этой самой эстафете чистоты. И вспомнила мою фамилию ("довольно громкую, чтобы не запомнить"), названную в передаче.
Я спросил, была ли она в Атамановке? Оказывается, была. (Там находился пионерский лагерь Забайкальского военного округа. - Б.К., июнь 2016). Мы начали вспоминать, кто в каком году и в каком месяце был там и оказалось, что оба были в одном году и в одном сезоне, только я в санатории ЗабВО, а она - в пионерском лагере ЗабВО. А находились они рядом, через забор.
- Так вот где я тебя видел! - воскликнул я. - А то я всё вспоминал, где я тебя мог видеть, знакомое лицо.
- Я тебя тоже,- сказала она, - словно бы где-то видела.
Я вспомнил, что в Атамановке работал Валерий Рублёв и спросил Люду, знает ли она его.
- Знаю, - ответила она, - Валерий Михайлович, молодой такой, он работал воспитателем в нашем отряде. Мы звали его "Копейкин", он нам не нравился.
Мы подошли к её дому и я на прощанье подал ей руку. "Это не по правилам", - тут же пронеслось в голове.
Она ушла. "А, чёрт с ними, с правилами" - возникла другая мысль.
На другой день Люда приносит мне деньги, потраченные на неё в кино. Я решительно отказался, я этого и не ожидал. Это вопреки моим понятиям о чести кавалера.
- Ты всё-таки студент, - хотела объяснить она.
- Ну и что? У меня достаточно денег!
Люда - в душе прямая, честная пионерка не хочет видеть таких условностей и я, чувствуя это, говорю:
- Когда не будет у меня денег, ты возьмёшь
1964,
сентябрь-октябрь
Слова Ленина: "Всякая жажда требует удовлетворения, но ведь нормальный человек не станет пить из лужи или даже из стакана, захватанного десятками губ".
В 20-е годы появились теории анархистов о ликвидации всяких "условностей" в отношениях между мужчиной и женщиной. Теория "стакана воды", по которой половая потребность так же легко должна удовлетворяться, словно выпить стакан воды, нашла своих сторонников, как и теория, что человек постепенно должен привыкать к обнажённому телу. Условности, вследствие которых люди носят одежду, должны постепенно уничтожаться. Вначале пусть, мол, ходят в трусах, а потом, когда окружающие привыкнут - и совсем голыми. Эти люди (мужчины, между прочим, женщина по природе более стеснительная) стали осуществлять свои теории на практике. Группой в несколько человек они прошли совершенно голыми по улице, сели даже в автобус, но возмущённые пассажиры (вот обыватели!) высадили их.
Но с другой стороны всё зависит от собственного взгляда на вещи, выработанного воспитанием, привычкой и проч. Ведь никто не стыдится видеть голыми животных. Но ведь человек - не животное. Вот именно! Человек в тысячу раз прекраснее. Так чего же стыдиться? Стыдиться можно только уродства.
А как много зависит от воспитания, привычки - это факт. Здесь нет ничего, что объективно противоречило природе, естеству человека.
Только ханжа может бороться за мнимую "нравственность", глядя на костюмы артистов балета. Только очень грубый и начисто лишённый человеческих чувств обыватель может на пляже с хитрой гадкой ухмылкой глядеть на обнажённых женщин. И если таких хотя бы оказалось больше 1%, то они бы всё испортили своими грязными мыслишками и привели бы в смущение всех красавиц. Они бы испортили море и солнце и жизнерадостное физическое наслаждение жизнью.
Но их меньше. Всё-таки почти в любом, даже плохом человеке есть, может не всегда осознанная, тяга к красоте, к совершенству. Мы уже привыкли видеть наших физкультурниц в открытой спортивной форме (а в 30-х годах это было странным и необычайно смелым - книга Ефремова "Лезвие бритвы"). Мы считаем естественным видеть девушек и женщин в открытых купальных костюмах. А если представить подобное в эпоху средневековья? Да и в наше время в восточных странах женщина всё ещё ходит в чадре.
Я (как и многие другие) лежу на пляже (в Сочи в 62-м - Б.К., июнь 2016) и вижу много прекрасных форм. Это настолько привычно и просто, что я не могу думать пошло. Я восхищаюсь этой красотой, люблю её и лишь изредка отмечаю отступление от прекрасных канонов. Привычка именно так воспринимать красоту укореняется в людях всё больше. Это видно по моде. Длинные платья (чуть не до пола) 40-х и 50-х годов начинают всё более укорачиваться, доходя сейчас до колен и выше. Правда в XVIII-XIX годах среди аристократии было модным широкое декольте, но зато ноги совершенно не открывались. Но сейчас женщина обнажается всё больше. К чему это приведёт - трудно сейчас сказать.
Чем красивее женщина, тем более я позволял бы ей обнажаться (и со мной согласятся многие). А самой красивой в образе Венеры Милосской разрешалось бы ходить полностью обнажённой. Но это станет возможным только тогда, когда сознание будет на таком высоком уровне, что Венера, проходя мимо, не услышала бы вдогонку грязного словца. Люди радовались бы идущей Красоте и глядя на неё, восхищались бы не только внешней красотой, но и угадывали бы в её улыбке чистую, духовно богатую душу.
[показать] Специально для тех, кто только постигает азы английского, и тех, кто им в той или иной степени владеет, AdMe.ru приготовил сюрприз — лучшую шпаргалку по английскому языку.
1964,
сентябрь
Она улеглась и отвернулась к стенке, пожелав спокойной ночи. Наступило молчание.
Мучительный стыд до сих пор овладевает мною при воспоминании об этой ночи. Мне совсем не хотелось выглядеть ребёнком, но я показал себя им, с начала и до конца осознавая всю неуклюжесть того, что я говорил и делал этой ночью.
Мы лежали у противоположных стенок и я, после некоторого молчания, стал расспрашивать её о жизни, о её работе. Она отвечала... И сказала, что у неё есть сестрёнка моего возраста, очень хорошенькая девчоночка и хорошо бы мне с ней подружиться... Опять воцарилось молчание. Я лежал и думал: "Неужели это всё? И так пройдёт вся ночь? А завтра Вовка-цыган спросит, что у меня было. Что я скажу? Какие я ХОТЯ БЫ попытки предпринял?"
Моё мужское самолюбие страдало от этих мучивших меня мыслей. А что мне делать? Вот рядом, за несколько шагов от меня лежит 27-летняя (исправлено в тексте дневника на 28 - Б.К., май 2016) женщина, а я - 16-летний пацан... Но мысли о женской сущности той, лежащей от меня за несколько шагов, разжигали кровь. Тёмные инстинкты становились всё ярче и нестерпимей. И... я совершил глупейшую из глупейших ошибок! Я спросил:
- Фая, я пойду к тебе?
Как мне хотелось, чтобы она хоть намёком сказала "да". Тогда бы и я уже ни секунды не раздумывал. А так... я ещё не был уверен в том, что действительно для того и лежу здесь, чтоб... удовлетворить свои инстинкты.
Она как будто не ожидала подобного вопроса:
- Ой! Что ты! Что ты говоришь? Ты ведь ребёнок ещё.
Да, конечно, она привыкла, что к ней лезут без разговоров, нахально, не говоря о своих желаниях, подразумевая их само собой.
"Дурак-дурак-дурак", - стучало мучительным стыдом у меня в висках. Но я продолжал говорить:
- Ты думаешь обо мне, как о ребёнке, но я могу доказать, что я мужчина.
Но... ничего не сделал для того, чтобы доказать это.
А ей всё это надоело и она в сердцах воскликнула:
- Комедия какая-то!
И эти слова были самым тяжёлым ударом за всю ночь и вспоминать о них мучительней и стыдней всего. Больше всего я не хочу, чтобы мои слова воспринимались как комедия, если только я сам того не желаю. Вызывать смех, быть, а равно казаться нелепым в глазах окружающих - как это мучительно стыдно и больно!
А надо было встать под каким-то незначительным предлогом, сесть, а потом лечь к ней на кровать; заговорить, заласкать, вызвать чувства и страсть. Я ведь уже знал это и видел в общежитии... Но какое великое расстояние между мыслью и действием. (Вставка рядом: "Пацан же ты! - Б.К., март 1966).
Я заснул, уставший от эротических мечтаний.
Утром Фая разбудила меня, беспокоясь, чтоб не опоздал в училище. Она вышла из комнаты, и я оделся. Спросил, где у неё вода напиться. Она принесла мне в ковшике холодной воды, и я с жадностью охладил запекшееся горло. Пока пил большими глотками, она сказала:
- Приходи ко мне, если будет время.
- Хорошо, до свидания, - сказал я на прощанье.
Я ушёл. Было прохладное утро. Навстречу, подняв воротники плащей, задумчиво и обыденно, и даже чуть улыбаясь, шли мужчины. "Вот так по утрам мужчины возвращаются от женщин" - подумал я.
Вовке-цыгану я честно сказал, что у меня "ничего не было" и что она старая и мне не нравится.
- Дурак, - ответил он, - но ничего, Боря, в молодости бывает, не сразу всё получается.
В один из вечеров, через несколько дней после этой "целомудренной" ночи, движимый инстинктом и вспомнив приглашение Фаи заходить, я приехал на автобусе к тому же дому. Осторожно приложил ухо к её двери и услышал мужской голос и женский говор.
- Всё, нельзя! - сказал я сам себе.
И даже с каким-то облегчением и одновременно с лёгкой досадой уехал домой.
Больше я там никогда не бывал.
31 мая 2016. Сегодня по-домашнему. После трёх холодных дней греюсь в старой, тёплой, с начёсом, "адидасовской" китайской кофте рядом с тёплой струёй обогревателя под ногами. Вчера простыл, на ночь терафлю заставили выпить, чтобы прогрелся до пота. Помогло. И ломота в костях прошла. Вчера было 37,2, сегодня температура 35,7. Ещё велено таблетку антивирусного амиксина выпить на всякий случай.
[480x640]

У Марины Влади было три сестры – Ольга, Татьяна и Милица. Родились девочки во Франции в семье оперного певца Владимира Васильевича Полякова-Байдарова и балерины Милицы Энвальд.

Папа - бывший москвич, выпускник Московской консерватории, мама (на фото в центре) – дочь русского генерала, воспитанница Смольного института благородных девиц в Петербурге.

Все девочки, как и их родители, связали жизнь с искусством: три сестры стали актрисами, а одна режиссером.

Все взяли себе псевдонимы с общей заглавной буквой V, что означало Викторию, то есть победу: Ольга Варен, Одиль Версуа, Элен Валье и Марина Влади.

Самая младшая Марина стала Влади сразу после смерти своего отца Владимира, в память о нем, в честь него.

Первой прославилась Татьяна Байдарова-Полякова (Одиль Версуа), самая красивая из четырех сестер.

Это та самая Татьяна, на похороны к которой в июне 1980-го не прилетел Высоцкий. Она умерла от рака ровно за месяц до смерти Владимира.
Yarusya, Спасибо за чудесный отклик, дорогая Ириша! Вы мне устроили сегодня замечательный праздник - мои лучшие друзья-читатели: Вы, Нина, Лариса, Олег. Вы не остались равнодушны к моему творчеству и мне, не скрою, было очень приятно и полезно узнать ваши мысли о прочитанном и обо мне. Хочу добавить, что есть у меня ещё один преданный читатель, точнее читательница Люда, которая в те же годы, что и я училась в музучилище. От неё я тоже получаю много добрых слов в личку в "Одноклассниках". Она вчера спросила меня: "А ты читал С. Соловейчика "Последнюю книгу" ? Те воспоминания сравниваю с твоими. Чем-то вы очень похожи..."
Я не читал, но не поленился, нашёл в сети эту удивительную книгу в поисковике mail.ru на одном учебном сайте и скачал её без всякой регистрации, оплаты, подписки на книги в электронной библиотеке, отправления номера мобильного телефона (только для Мегафона) и прочих фокусов, когда при скачивании ты получаешь кучу других программ и троянов. Днём раньше я попал в такую ловушку, когда проискал эту книгу в главных поисковиках. Но всё обошлось, хотя для избавления от ненужных программ и вирусов (а книжка так и не скачалась) пришлось запустить восстановление системы.
Делюсь с вами этой ссылкой, нажав которую "Последнюю книгу" писателя и педагога Симона Соловейчика можно сразу читать целиком или без проблем скачать файл в Word в папку своего компьютера:
http://nashaucheba.ru/v50489/%D1%81%D0%BE%D0%BB%D0...%D0%BA%D0%BD%D0%B8%D0%B3%D0%B0
[232x316]
1964,
сентябрь
Его слова разбудили моё воображение, а воображение разожгло инстинкты. Вовка добавил 50 копеек, и я взял в магазинчике две бутылки жёлтой 30-градусной настойки ("московской" не оказалось). К нам присоединился ещё один парень лет 19, и мы поехали на автобусе на остров, в район мелькомбината...
___________________________________________________
В сегодняшний день
Выкладывая в этот пост содержание моего романа-дневника, получил письмо от Нины - возлюбленной Юры Кашникова в студенческие годы. Её письма о любви и мои поиски друга юности превратились в часть этого романа. Она внимательно читает мои дневниковые записи по мере их появления в сети и её впечатления для меня очень важны. Кроме того, важно, что у моего рецензента у самой очень лёгкое перо и несомненные литературные способности. И самое главное, она сама прожила жизнь нашего поколения. А Юра оказался нашим общим близким другом. Поэтому мне хочется не только поделиться нашими письмами, но и сверить с друзьями-читателями наши мысли и чувства.
1964,
сентябрь
Его серое, застывшее, с печатью скучного недовольства лицо, иногда искажаемое каким-то лошадиным хохотом, выражало одну заботу: как бы за сегодняшний день не потратить лишней копейки. Он работал в нескольких клубах, управлял детскими духовыми оркестрами и денег у него вместе со стипендией было больше, чем у любого студента.
- Вот, осталось всего два рубля до получки (или стипендии), - показывал он, "забыв", что 50 он положил два дня назад на книжку и что в другом кармане ещё десятка лежит.
Правда, к его чести, он всегда вовремя отдавал долги. А занимал, когда ему не хотелось менять крупную монету. Однажды он несколько дней забывал мне отдать 20 копеек (в столовой ему не хватило мелочи). Когда же вспомнил, в сердцах воскликнул: "Какой же я негодяй!". Мне даже стыдно за него стало. Подумал: "из-за такой мелочи так оскорблять себя".
Он довольно часто ходил на 3-й этаж, но с девчонками у него отношения не ладились. Он не был циником. (Иногда такие привлекают девчонок). Он был просто унылым обывателем.
Он хотел жениться, в 28 лет пора, и горестно сообщал мне:
- Всё у меня есть: работа, башли неплохие, плащ новый себе купил, а вот жены нет.
Я хотел найти хоть тень улыбки на его лице, но не нашёл. Серое его лицо затуманилось мышиной грустью.
(Через несколько лет мне стало известно, что несчастный тромбонист Володя Верхотуров погиб под колёсами машины. - Б.К., май 2016).
"Хотя Володя был тогда совсем молодым актёром, но в нём ощущалась какая-то внутренняя сила и убеждённость. Помню, кто-то сказал: "А может быть, он и споёт?" Так родилась в этой сцене песня. Вечерняя сцена: колхозники сидят у костра, и Володя поёт "Белым снегом...", аккомпанируя себе на гитаре. Эту песню предложил он сам. Он так хорошо и задушевно пел, что просто украсил нам эту сцену. Кроме этого он был занят ещё в 1-2 сценах. Это были проходные эпизоды, но Володя отрабатывал их с полной творческой отдачей".
v-vysotsky.com/statji/2016/Telespektakli/text.html
1964,
сентябрь
Занятия по специальности
Уже идут занятия по специальности. Мой преподаватель - Олег Моисеевич Златкин, 23-х лет, работающий первый год после окончания Свердловской консерватории. Ростом он невысок, пониже меня. Симпатичный молодой человек.
- Вы с ним должны сойтись, - сказал Цветков.
Но он ошибся. Со Златкиным мы до конца года так и не нашли общий язык, хотя относились друг к другу с повышенной внимательностью и вроде бы стремились к сближению.
Цветков высказал мне своё мнение о евреях:
- Вообще я считаю евреев одним из умнейших народов. И хитрых.
Я вспомнил всех евреев, которых знал: несколько парней и девчонок из офицерских семей, их родителей. И прелестную Дину Ширман.
- Была у меня одна евреечка, - продолжал Цветков, - и взгляд его погрустнел, лицо стало задумчивым, что с ним почти никогда не бывало при мне - он всегда показывал себя трезвым и волевым. Иногда злым, отчаянным. Но не печальным. Тень сошла с его лица и он сказал:
- Я чуть было ни женился на ней. Но потом армия, потерял её следы...
Я высказал своё мнение о том, что национальные признаки ярко выражены у тех, кто воспитывался в каком-нибудь национальном селении, среди своих собратьев, говорит на своём языке, впитал в себя национальную культуру.
- Но всё равно, - возразил Цветков. - От своих родителей дети, отчасти хотя бы, перенимают некоторые национальные черты.
- Может быть, - не стал я спорить.
А про себя подумал о том, что мне интересно знать о древнем прошлом евреев и их истории. Читал Шолома-Алейхема. А гитлеровские антисемитские теории я ненавижу. Вслух я в эту деликатную тему не стал углубляться. Сказал лишь:
- А вообще я читал, что в конце концов все нации сольются в одну.
Так. Зачем я вдруг вспомнил этот разговор? А, я хотел сказать о моём преподавателе Олеге. Вообще, как исполнитель, он был замечательным. Его техника была чрезвычайно отточена, отработана в каждой мелочи. И он очень добросовестно пытался передать эти знания мне, задерживаясь со мной на уроках дольше положенного, назначая дополнительное время. Но педагогического опыта, я чувствовал, ему не хватало. Лично он мог показать на инструменте любое движение, любую деталь. У меня не получалось, а у него звучало именно так, как надо. Но объяснить, ЧТО нужно сделать с рукой, ЧТО я должен ощутить своими мышцами, чтобы получилось, КАК скоординировать движения, он не мог. Он много раз показывал сам, требовал, чтобы я повторил, а я вспоминал Бахаеву, как она могла образными выражениями вызвать во мне такое мышечное ощущение, при котором получалось требуемое звучание.
Не вспомню, какие конкретно мысли я ему высказывал, но он прервал меня:
- Мне твои мысли не нужны. Ты бы выучил всё.
- Мне кажется, - говорит он, резко выговаривая слова, - ты фиглярничаешь.
Я начал рассказывать ему о том, какие мысли и чувства возникли у меня, когда я учил музыкальное произведение. Но Златкин только покачал головой:
- Да, я понимаю, ты не выучил и поэтому говоришь мне такое.
1964,
сентябрь
Через несколько дней я пошёл с Цветковым на квартиру. где он жил. В его комнате - "предотъездовский" беспорядок. На полу разбросаны ноты, различная вокальная литература и другие книги. Многое он не брал с собой и надавал мне кучу нот, среди которых были дельные фортепьянные вещи.
Затем достал из тумбочки на четверть початую бутылку вьетнамского ликёра и мы пошли на кухню. Там к нам присоединился мужик - шофёр. Мы выпили сорокаградусный терпкий, но довольно приятный на вкус напиток.
Шофёр болтал о своей работе, ещё о чём-то. Цветков, хитро прищурившись, задавал уточняющие вопросы, удивлялся. Потом шофёр куда-то ушёл, а мы с Аликом вышли на улицу. Я чуть не забыл забрать ноты, но Цветков, трезво владевший своей памятью, напомнил. Он постоял со мной минут десять невдалеке от дома, много говорил о своих чувствах и о том, что вино притупляет чувства и мысли.
- Вот Ленин, - говорил он, - не пил, не курил, и дай бог каждому столько сделать, сколько сделал он. Нужно себя уметь в руки взять, суметь повлиять вначале на себя, а уж потом можно влиять на других.
- Ну ты как, дойдёшь? - спросил он, прощаясь за руку.
- Дойду, не сомневайся.
Я ушёл к своей остановке. Увидел Галку Дудко. Она попросила и я с лёгкостью отдал ей Брамса - именно те ноты, за которые я больше всего радовался, что мне их Цветков отдал. Когда под градусом,всё делается легко. С такой же лёгкостью стал поднимать на Галке воротник её осеннего плаща.
- Не дойдёшь до дому, замёрзнешь, - пошутил я.
Она удивилась и воскликнула:
- Ты кирной, поэтому такой смелый?
Подошёл автобус...
1964,
сентябрь
Маленький, недовольный жизнью (что всегда проявлялось в неприятном и скучном выражении его лица), он оживлялся с девушками, вытаскивал на свет затасканные остроты и поначалу казался мне молодцом, не теряющимся в женском кругу. А я сидел в комнате девчонок и... в основном молчал.
Но в другой раз пошёл на третий этаж с соседом по комнате Генкой Платоновым - 16-летним первокурсником с полным, розовощёким, как у ребёнка, лицом. Я очутился в положении главного и с удивлением обнаружил, что могу говорить, расспрашивать о жизни, обсуждать картинки на стене, по взглядам догадываясь, что моя болтовня сходит за вполне нормальный уместный разговор. Генка в основном молчал и что-то бормотал, когда я его спрашивал:
- Правда же, Генка?
Когда мы ушли, я спросил:
- Ну как? Чего ты сидел молчал?
- А ты там разболтался тоже... - сказал он с каким-то удивлением.
И мне это было приятно слышать.
Моё новое фото профиля в фейсбуке. Не обновлялось с 2009 года
https://www.facebook.com/komboris/posts/1126027614126692:0
Май 2016
1955 год
1964,
30 августа - сентябрь
Предисловие к 9-й тетради
Вот я и подошёл к описанию своего второго самостоятельного года жизни в Чите. С тех пор прошло немногим больше года и те события уже потеряли свою первую свежесть. Но теперь писать мне легче, так как я не мог не записывать свои мысли и происходящие вокруг события, и от этих дней у меня осталось много клочков бумаги, писем, записок, записных книжек, где я наспех пытался записывать самое важное, что происходило вокруг меня. Они-то мне и помогут восстановить в памяти этот год и, наконец, о чём я мечтаю, помогут "догнать" самого себя, придти к современным мне событиям, чтобы Дневник, наконец, снова стал дневником, а не "воспоминаниями".