Эта статья содержит литературно-образные размышления, родившиеся в период переживания болезни. Образы не следует воспринимать буквально.

Вот она стоит передо мной и смотрит пустыми глазницами. В очертаниях ее лица нет никакой мимики, в ее облике – полное равнодушие. Ей все равно, кого забирать – старого или молодого, ребенка или его маму, как все равно стальной косе холодным лезвием посекать попавшуюся ей траву – сухую, отжившую свой век, или только пробившуюся на свет, жаждущую жизни.

Смерть делает это постоянно, как ночная мгла покрывает землю после радости дня или как зимняя стужа приходит после краткого летнего счастья. В ее оковах жизнь замерзает и съеживается. Таков порядок нашего бытия после грехопадения: смерть непременно следует за жизнью. Точнее, наша жизнь срастворена со смертью, как борьба за выживание, как попытка отодвинуть ее срок подальше в будущее. Да, это так, но есть в этом что-то цинично-жестокое.

«Зачем же ты пришла ко мне? – говорю я ей. – Ведь я тебя не звал и не ждал. Собственно в тебя я никогда и не верил. Я думал, что если ты и есть, то в каком-то бесконечно далеком будущем, не сейчас, не настолько близко». Мое робкое недоумение не вызывает в ней никакой реакции. В ответ она лишь молчит – ни мимики, ни жеста, ни движения, она просто присутствует рядом. И что толку в мимике или злорадстве, когда неизбежно все станут ее законной жатвой. Но в ее безразличии я замечаю безжалостность.