Дорогая Ю.
Нет ничего лучше, чем входить в комнату и краешком сознания помнить, что точно так же ты входил в эту комнату и десять лет назад, и девять, и восемь, и семь... Нет ничего лучше, чем бродить по заснеженным волшебством улицам в зимних ботинках, по улицам, которые помнят твои ноги босыми, нет ничего лучше, чем быть встречаемым родными тебе людьми, нет ничего лучше этого чистого небольшого аккуратного города, он уютно помещается в стеклянном шарике на столе возле лампы, я потушу свет, когда закончу писать акварелью по запотевшим стёклам, снег падает вверх, знаешь, я думаю, можно выбросить карту звёздного неба с разметками побега в соседнюю галактику, сегодня я понял: мой дом - здесь, мне не следовало уезжать.

Я просто не могу поверить.
Заледеневшие усталые дороги, сонные скрипучие поезда, шёпот флагов на холодном ветру, скрежет графита по бумаге — всё сомкнулось в круг. Я вернулся домой, в город, в котором я пророс корнями, в пригороде которого закопано моё ржавое забывчиво сердце, сломанный механизм старинных часов, починить который нельзя — инструкция сожжена, мастера, обладающие нужными уменьями — давно в могилах, ну и что с ого? Я в своём городе, я наконец-то живой, а мы все — часть большой рождественской сказки со счастливым концов, здесь волшебство — повсюду, в огоньках гирлянд, в запахе свежих крендельков, в улыбках прохожих, в серой ушанке кузена, в аромате поджаренного мяса, в домашнем уюте просторных комнат, окружённых стенами с кораблями и чёрно-белыми фото, в блёстках снега, в белых горках на белье, вывешенном на балконе, в знакомых тысячу лет домах, нынче отремонтированных и аккуратных, в призыве «отведи меня на горку покататься!», в новой угольной куртке, в морских ракушках в ванной на полочке, в клетчатом шарфе дедушки, в прекрасной ахроматической картине соединения тонких слабых веток и неба, в украшенных витринах и свежем постельном белье.
Я дома. Я в самой сердцевине растущего Рождества. Я часть самой прекрасной сказки, где никто никогда не умрёт, все, кто болеет, обязательно выздоровеет, все, кто кого-то потерял, непременно найдут, где под утро у всех детей, абсолютно всех, даже детей бездомных, нищих и просто бедных, будут подарки, и вообще, пускай все найдут дом, где их ждут и любят просто так, просто за то, что дороги сомкнулись в круг, а лёд на окне нарисовал карту, и если идёшь сквозь буран один, в холод, главное помнить — где-то впереди дом, сказки и волшебство, главное, дойти, главной, не сдаться на полпути, рухнув без сил в сугроб.
Я просто не могу поверить.

Непонимание между тобой и человеком словно огромная Берлинская стена. И можно пытаться очень долго преодолеть её: разбивать руки и голову в кровь о бетон, царапаться о проволоку, тонуть во рвах и уклоняться от выстрелов со сторожевых вышек, глохнуть от сигналов тревоги, стареть от мыслей о том, как безнадёжно слаб ты и как крепка сама стена.
А можно развернуться и  замкнуть круг последним походом и прийти к нему с другой стороны,
закрыв ладошками глаза «привет, это я. узнал?».
Тогда Берлинская стена падёт сама, разрушиться от порыва ветра.

Привет, меня зовут N., я — смешной маленький птиц,
Мне не повезло родиться в самом начале холодной зимы,
Теперь нужно ждать весну, чтоб научиться летать,
А старые птицы говорят, что есть ещё лето,
Оно огромно, тепло, необъяснимо...
Встретить его — заветно-душистая мечта,
Хотя, впрочем, до него каждый хочет дожить.
Вот только не у каждого выходит.
Лето заперто в доме у самого-самого моря,
Оно тоскует и ждёт пока кто-то отважный его спасёт
И заберёт на корабль с парусами оттенка берлинской лазури.
...У девушки из дома напротив глаза такого же цвета,
Она иногда кормит меня с шелковистой руки
и солнце на небе дробится
в том же ритме, что ноет солнце в груди,
которое люди обычно зовут почему-то сердцем.
От неё пахнет рождественской тайной, как будто
она скрывает дырявые крылья под курткой или прячет ангела дома.
Привет, меня зовут N, я нелепый маленький птиц,
Мне очень нужно дожить до весны и увидеть своими глазами море.

Жди.
Я приду
и заберу тебя прямо в лето.

Я сказал ей: отстань, ты выдумка, галлюцинация, ты не настоящая, а она просто взяла и исчезла. Растворилась, распадаясь на кусочки, глядя на меня перламутровыми глазами с оттенком упрёка. Исчезла навсегда. И больше не появлялась. Её убил тот факт, что она всего лишь ловкая подделка, фальшивка, и поняв, что ей не быть настоящей, она предпочла вообще — не быть.

Просто иногда так бывает: ты разбиваешь зеркало голыми руками, спустя буквально минуту весь пол усеян осколками, и это важнее, чем порезы на коже и привкус крови во рту, убирать-то тебе придётся. Твой двойник выходит из дырки в зеркале, успокаивает тебя, варит какао и заставляет продезинфицировать ранки и перевязать бинтиком. Всё было не зря: ты теперь не один. Двойник собирает и выбрасывает осколки, укладывает тебя в кровать, поправляет одеяло и говорит, что теперь всё будет иначе, спи, спи, я с тобой и тебя никто не тронет.
Но ты просыпаешься, и оказывается, что всё одеяло заляпано кровью, какао закончилось ещё с неделю назад и жутко дует от окон. А ещё провал разбитого зеркало зло скалится пустыми ртом. И осколки по всей комнате, чёрт бы их побрал.
И ты снова один.

Вселенная слышит не тех, кто орёт на улицах, а тех, кто шепчет в подушку.

Я любил его дом, потому что там стены читали наши мысли, а не слушали разговоры.

Если в аптеке за углом кончатся сны в таблетках, я не выживу.

Все понимают, что мы все живём в огромной тюрьме, но кто-то здесь зацикливается на замкнутом пространстве душных камер, а кто-то умеет радоваться крошечке неба с вкраплениями звёзд, видной через стальную решётку.

я пишу тебе письма на своих же ладошках, на крыльях озябших птиц,
я пишу тебе письма на обрывках бумаги летним почерком ноября,
я пишу тебе письма, превращаю в хрупких журавликов,
ветер приходит ко мне и уносит их куда ближе к солнцу, чем я или ты.

кто-то задолго до нас
придумал называть «небом» тот мир, что находится чуть выше земли,
взял законы звериные и внедрил их в людское сообщество,
кто-то задолго до нас
начал эту игру
мы играем по чужим правилам и
участвуем в чужой войне.

но вот что любопытно:
если я вскрыть мне грудную клетку, раздвинуть рёбра,
там окажется много цветов: скорее всего, полевых.
они не требуют никакого ухода, растут, где попало,
даже в такой мусорной яме, как я.
если ты сплетёшь венок, то будешь ещё красивее, чем сейчас,
если это вообще возможно.
а если вскрыть твою, то там будет только мясо, жилы и вены,
в общем,
ничего интересного.

но один мой журавлик, вероятно, дойдёт до тебя до приезда длинной влажной зимы.

— Когда ты никого не хочешь видеть и когда тебя никто не хочет видеть — два очень разных одиночества.

— Почему те люди, которых хочется поцеловать, практически никогда не входят в число тех, кто хочет поцеловать тебя?
— Старый верный бесперебойный закон обломности, видимо.

— Когда я засыпаю в городе дождей на жёсткой кровати на дырявой простыне и без одеяла (не хватило), и он засыпает в городе, где всегда идёт снег, в своём собственном доме, его тень сломя голову мчится к моей, забыв запереть тень от двери и не погасив за собой свет, моя тень тихо выходит наружу и начинает ждать, смотреть на жёлтые фонари, считать скелеты листьев в грязи и волноваться. Когда его тень наконец добирается до моей тени на тени поезда, устав от вкуса отвратительной тени чая, гомонящих случайных теней-соседей и нервных пейзажей за окном, они пьют тень от какао из тени термоса, сидя на вокзале, понимая, что вот-вот утро, что вот-вот опять разлука, а руки у теней сплетены, как ветки влюблённых друг в друга деревьев, как узловатые корни. И когда снова нужно расставаться, его тень наклоняется к моей тени, которая плачет тенями слёз, едва солёными, но достаточно едкими по меркам теней, и говорит:
— Однажды, я останусь.
Его тень уезжает обратно, моя тень ненавидит тусклый блеск старых рельс и монотонный гул поездов, она бредёт домой уставшая и опустошённая, а днём я замечаю, что моя тень совсем немного, буквально мгновение, отстаёт от меня, а он недоумевает, почему включён свет и откуда взялись тени следов по всей квартире, но откуда-то он знает: грязь непременно питерская.

— Социальные сети, блоги, аська, скайп, sms-ки, mms-ки, электронная почта, факс, телефон — что ещё придумают люди, чтобы всё меньше и меньше ощущать друга друга вживую, чтобы ещё меньше видеться в реальности и больше прятаться в свои иллюзии и тратить время на пустое, бессмысленное псевдообщение?

Паспорт врёт, мне по-прежнему шестнадцать.

В моём новом доме постоянно вкусно пахнет только что унесённой с большой обшарпанной серой кухни едой, домовые убирают орнаментальную паутину и играет классная музыка. Добраться до него можно только вплавь: я знаю, что железные красные трамваи на самом деле огромные прожорливые киты, они заглатывают нас на остановке и несут бережно в себе, в своём прохладном, продуваемом сквозняками нутре, электричество на рельсах = фонтанчики на спине, знаешь, трамваи-киты просто не хотят, чтобы мы потерялись в толпе, не хотят, чтобы мы захлебнулись в потоке людей. Деревья жадно впитывают первый свежий снег, быстрее и больше, пока не надоело его пить, я почти больше не мёрзну, ношу чёрные шерстяные варежки с узорами, до сих пор не выучил дорогу обратно. Мой новый сосед больше похож на эльфа, чем на человека, удивлённо распахивает глаза по всякому незначительному поводу и заразительно смеётся. В комнате ужасно мало места, но ужасно уютно.
Куда-то исчезло постоянное желание бежать, мне не грозит расстрел за то, что я не люблю тебя, (меня оправдали) как раньше, за то, что я ушёл, не оставив никаких координат, если небо захочет, твой внутренний компас сам найдёт меня, но ты не поедешь за 2624 километра, не сорвёшься, бросив все дела, ты слишком гордое надменное существо, поэтому - никаких телефонов, ссылок, адресов, незачем. Мы не часть сказки, мы не фрагмент чёрно-белого фильма, не обрывок фотографии с детского праздника, и незачем, незачем, незачем, копаться с старых обидах. Пора наконец начать что-то новое.

— Никто не напишет за тебя твою книгу, никто за тебя не создаст мир, Никто снова занят, у него семь званых обедов и не сделанная начертательная геометрия.

— Так как самое тяжёлое преступление — одиночество, тебе дадут пожизненно.

И знаешь, когда мы наконец научимся летать, они нас больше никогда не увидят, я обещаю тебе, хотя нет, я клянусь. однажды летом мы проснёмся и поймём, что парим где-то под потолком, нам нипочём все законы гравитации, вся сила притяжения, вы же волшебные, мы же прямо из самой лучшей майской пряной тёплой сказки, и тогда я вылечу стремительно в окно, оставив босоножки в комнате — зачем они, я больше никогда не буду ходить, я больше никогда не буду плакать, у меня больше никогда не будет ничего болеть, я такой классный, я такой магический, я умею летать, я вылечу наружу, а там двор, залитый солнце и детишки тыкают в меня пальцами и кричат «вау! летающий человек!», я им улыбаюсь и взлетаю ещё выше, захлебнуться небом, зарыться лицом в облака, я больше не завидую птицам, я презираю самолёты, я собираю звёзды в сумку и клею их на потолки чужих домов, чтобы люди удивлялись и радовались, я лечу, и город кружится подо мной, трассы изнывают от жары, пахнет июнем и свежескошенной травой, деревья зелёные-зелёные, я лечу прямо в пижаме, а прохожие подо мной смеются, я смеюсь вместе с ними, потому что совсем рядом крыша, где ты сидишь и ждёшь меня, и сейчас вы отправимся в прекраснейшее путешествие, мы наконец увидим весь мир, мы наконец выучим язык летунов и счастливцев, мы умеем летать, мы летим, мы бессмертны и бесконечно молоды, и ветер подгоняет нас, мы часть вечной стремительной весны, кусок вселенского чуда, мы научились летать, мы молодые боги, и у нас очень много работы, например, изменить этот мир, ну а пока можно побежать по воде и взлететь выше неба.

Так и будет. Я очень верю.

холодно и страшно
однажды
я потерял координаты твоей планеты
теперь не смогу прилететь в гости
ну а ты
ни за что обо мне не вспомнишь
ещё бы
так позорно
я вообще никогда не умел летать
ну а теперь
так тем более
вряд ли уже без тебя научусь
здесь продаются только дешёвые самоучители
да и те
на твоём родном языке,
в общем,
мне не понять
холодно и страшно
почему ты исчезла из моего измерения?

Да мне плевать. Вы можете кидать в меня камни, а можете — слова. вы можете избить меня до полусмерти, как вы, впрочем, и намереваетесь, вы можете заставить меня слушать ваши дурацкие злобные песни, слушать вашу противную гадкую грязную ложь, которая так не похожа на мою, тонкую и изящную, пахнущую зимними сказками.

Вы можете выпустить из меня кровь, можете выпотрошить меня и сделать чучело, вы можете приготовить из меня отбивные, надеюсь, вы ими отравитесь, но я вас не боюсь Вы ненавидите меня только за то, что я не похож на вас. Вы не такие как я. Вы — давно плесень на помойке желаний, вы — отбросы банальностей, вы — огрызки отвращения,

а я — мёртвая; живая птица, я — воздушный змей, я — хвойный лес и я же - солёное море. я — чужая планета, terra incognita, не приближайтесь, не тяните ко мне ваши длинные руки в струпьях, до меня нельзя дотронуться, я — сквозняк, я тот, кого нет, но у кого больше силы, чем у тысячей таких мразей, как вы.

Я вас не боюсь.

Да, вы можете ударять меня, и пусть я буду весь в синяках, пусть ссадины и пусть кровоподтёки, пусть я буду валяться на мостовой на шумной улице, пусть будут глазеть прохожие, да, смотрите сколько влезет, в ваших гноящихся глазах я буду всегда выглядеть уродом — ещё бы, мои души несоизмеримо больше, несоизмеримо светлей и лучше ваших. я вас не боюсь.

Да, да, вперёд, чёрными от грязи оскорблений кулаками, ботинками с толстой подошвой.

Да мне плевать, я вас не боюсь.

Я — огромный алый феникс.

Я восстану из пепла, как бы вы не старались заткнуть мне глотку насовсем, я всё равно буду петь, и ваши барабанные перепонки будут лопаться, и ваши сердца, ваши похожие на склизких спрутов сердца, будут разрываться от чувства безнадёги: вам никогда не так спеть, вам никогда так не летать, вам никогда не гореть, как никогда не попробовать на вкус вечность и потому я вас не боюсь Вы сдохнете, а я буду вечно петь и плакать от того, что такие вы до сих пор ещё есть и мешают таким, как я расправлять крылья.

Если постоянно плакать, появляются большие синяки под глазами, гудит в голове. Если постоянно плакать, то все моря внутри тебя могут высохнуть, и ты останешься пустой и жалкий. Прохожие же смотрят на плачущих взахлёб людей либо как на глупцов, либо как на безумцев.

Меня больше не радуют ни корабли по дороге в университет, ни сухие пахнущие ветром листья под ногами, ни обещанные письма.

Мне никогда ещё не было так тяжело и так противно.
Большая неудача не похожа на пулю в спину, скорее на ржавую спицу, торчащую из грудной клетки. Лучше всего, когда я забываюсь за фильмом или книгой и не чувствую её, но это бывает минут на двадцать, не больше. Потом я возвращаюсь на поверхность и всё вспоминаю, а спицу как будто кто-то невидимый дёргает туда-сюда ещё сильнее.
В городе мостов у меня нет настоящего дома, я всё время заплакан и никак не могу понять, почему всё сложилось так по-дурацки нелепо и что_теперь_делать.

Все люди,
которых я любил
взрослели,
а я — нет. Поэтому
я их терял.

Давай поговорим о том, что тебя беспокоит, что изводит тебя, что не даёт тебе спать по ночам и заставляет посреди ночи лежать с широко раскрытыми глазами и лихорадочно думать-думать-думать, позволяя невольно мелким сомнениям прорасти в тебе, давай поговорим о том, каково это — остаться одному в большом дождливом городе, о том, что у тебя только то и есть, что город-сказка, пристанище сквозняков, главный дом ливней. Давай поговорим о том, как ты упорно прячешься в мечтах, закутавшись в иллюзии, как в покрывало.

Давай поговорим о том, как тревожно слышать слишком много чужих шагов за тонкими стенами общежития, о том, как странно встречать осень в летних сандалиях, о том, куда спешат серые облака и почему некоторые птицы летят клином, а некоторые — нет. Давай поговорим о том, что кондукторы не бывают добрыми, а разочарования приятными, о том, что каждую ночь во всём 18-этажном здании горит лишь одно окно и оно твоё, о том, как здорово, что есть памятник человеку-невидимке, о том, как красиво в лужах пляшут фонари, когда времени за полночь, о том, как трудно доверять кому-либо, но ещё сложней — не врать. 

Давай говорить о кружевных снежинках, о фантастических роботах, о красных апельсинах, о золотых бровях и кожаных ботинках.
Давай поговорим… Да о чём угодно. Только не обо мне.

Мне хочется уехать в другую страну, где люди не знают моего языка, а я не знаю их, и потому он кажется мне то ли птичьим, то ли языком гор, да и живут они далеко от леса,  на окраине которого я могла бы купить маленькую хижину и больше никогда ни с кем не спорить и никому не жаловаться, не ныть попусту, любоваться закатами, пить апельсиновый чай, слушать цикад и бродить по некошеным полям. Уехать, не оставив адреса, выбросив телефон, забыв неудачи, простив все предательства, прекратив ссориться с самой собой и приняв себя, не изменяя себя/себе.
А ещё мне хочется, чтобы ты каким-нибудь невозможным образом (по запаху, по цвету неба, по шелесту травы под моими ногами) нашёл меня и пришёл бы через несколько дней/месяцев/лет/вечностей, но непременно вечером к крыльцу хижины, а в руке бы у тебя был бы мой шарф, и ты сказал  бы: «Ты не думай, что я пришёл к тебе, потому что жутко скучал или мне тебя не хватало или я беспокоился о тебе, просто ты забыла шарф в старом доме, а я знаю, ты его очень любишь. Да и зима скоро. А как зимой без хорошего шарфа?».

И я бы надела тот шарф. Хотя вообще это наверняка был какой-нибудь мой самый колючий и противный шарф из всех, и ты бы прекрасно знал, что я его ненавидела и не носила. Но всё равно принёс бы за много-много миль.

А ты бы остался. Сначала на пару дней, как бы из приличия, как бы в гости, а потом навсегда.

— Ты читаешь мои любимые книжки, случаешь мою любимую музыку, смеёшься над моими шутками и ненавидишь то же, что и я. У нас даже мечты похожие. Но больше всего в тебе мне нравится, что ты всё понимаешь. Абсолютно всё.
— Я же воображаемый. Ненастоящий. Фальшивка. Выдумка. Плод твоего воображения, назойливая галлюцинация. Ты обманываешь сам себя.
— А мне всё равно. Главное, что тебе можно рассказать всё, что угодно и ты поймёшь. Какая к чёрту разница, воображаемый друг или реальный, если он — лучший на свете.

— Одиночество — моя муза. Я им вдохновляюсь.

— Лучшую музыку всегда пишут глухие.

— Звёзды не могут сказать нам свои имена. Поэтому нам не стоит давать им какие-либо другие.

— Уходи. Только не забудь возвратиться.

— Он писал свои письма небу на крышах, на стенах, на окнах и площадях. Небо внимательно читало, но оставалось всё таким же холодным и серым, как и до этого.