За мной серой стайкой ходят призраки, тени, зеркальные отражения. Они много курят, суетятся, играют в карты между собой. Когда я оглядываюсь на них, как будто смущаются, но принимают меня за своего, изредка предлагают сладости, стащенные из магазинов или старые игрушки, я всегда отказываюсь, они пожимают плечами и ещё шумнее начинают болтать. Люди чувствуют холод, когда находятся рядом со мной, не знаю, как объяснить им, что он исходит не от меня, а от призраков. Те, кто подходит сразу вплотную ощущают лишь моё собственное ровное тепло, но таких, конечно, мало.

Приду за тобой рано утром, в рыжих кожаных ботинках с потрескавшимися сапогами, разбужу, гладь холодного озера разрушится от прикосновения с острой кормою лодки. Озеро питает родник, землю — дожди, меня — чудеса и сказки, где-то там, на водной границе придуманного и настоящего, мы станем двумя западными ветрами, и тогда можно будет никуда никогда не возвращаться.

Упорно все люди на моих фотографиях, особенно незнакомые, — плоские и ненастоящие, лучше всего выходят предметы, дома и дети, и всё чаще хочется убрать цвет, как будто он лишний гость на блестящих карточках.

Иногда мне кажется, что есть люди, которые изначально играют в твою игру, нужно только найти их и сразу будет всё, а ведь иначе не получается, даже если очень хочется, чтобы кто-то сыграл в с тобой. Но ведь правила этой игры не объяснишь словами, она заложена где-то в духе того дома, что был у каждого в детстве, где-то между сухих листьев вечеров, в которые менялась вся жизнь, где-то глубоко внутри, на дне колодца, где мерцают живые звёзды даже солнечным днём, если прыгнуть туда, их можно погладить ладонями и не обжечься, но как потом выбраться обратно?

...то пьянящее ощущение свободы, когда внезапно уезжаешь куда-нибудь дня на три; воспоминания, ненасытные жадные чудовища, пока ещё не учуяли твой запах, когда они его поймают, будет слишком поздно: гусеница поезда скроется в веренице синих холмов, они будут ждать тебя на вокзале, поджав лапы и не мигая злыми глазами, на время ты становишься свободен от всего, что раньше таскал за собой, не человек, а невидимка, и голова так приятно пуста, только если задержаться чуть подольше, воспоминания помчатся по горячим рельсам, роняя слюни, скалясь и пронзительно лая, сбежать на время от самого себя можно, но ведь всё равно придётся или вернутся или однажды узнать себя в зеркале или луже.

Человек, который зажигает звёзды, живёт в доме на самом высоком дереве в мире. Изначально дом был тесным и маленьким, его построили для того, чтобы заблудившиеся в лесу путники могли прятаться в нём по ночам, когда василиски выбираются наружу в поисках добычи, но потом дом как-то сам подрос, стал внушительным, обзавёлся кухней, ванной, гостиной и даже балконом, но по прежнему казался крошечным по сравнению с деревом — зелёным гигантом, в листве которого пропало немало заплутавших ветров. Человек, который зажигает звёзды, любит запахи леса, любит пить ледяную воду из родника, низко склонившись, так, чтобы брызги оседали на лице и воротнике, любит широко раскрывать окна, чтобы прохлада затопила комнаты, наполнив их свежестью, любит звук сгорающей в камине древесины, любит обои с кораблями и овсянку на завтрак. В его доме повсюду книги и сухие цветы — некоторые аккуратно заложены между страниц, некоторые застыли под стеклом, оставшиеся же не разобранными пока стопочками лежат на столах и полках. В его доме много света, много ламп, фонарей и фонариков, свет идёт отовсюду, даже из воспоминаний, подвешенных к потолку. Человек, который зажигает звёзды, помнит, что в детстве у него был набор солдатиков, только неполный, который он прятал под подушку, была добрая большая лохматая бездомная собака, которая провожала его до школы, были грязные голуби и жуки-автобусы, на которых ему приходилось ездить до школы. В школе было скучно. В школе пытались убедить его, что всё когда-нибудь умирает и что время нельзя повернуть вспять, а он не верил. Читал сказки под партами и придумывал заклинания на контрольных. Родители сердились, ругались, спрашивали: «ну скажи, кем ты хочешь быть?», он отвечал: «я хочу просто быть, можно?». Они сердились ещё больше, картины на стенах тускнели год от года, всё больше селилось в их квартире сквозняков, пахло чужой старостью. Он ушёл из дома в пятнадцать.
Ему казалось, что он всегда занимался этим — садился за пульт управления, включал экран, сощурившись, глядел на крошечные точечки, потом нажимал на нужные кнопки, крутил рычаги, вводил цифры и слова. По его приказанию одни звёзды мерцали, другие ярко сияли, третьи временно выключались, четвертые становились похожи на тени от звёзд. Он менял созвездия, придумывал звёздам новые имена и клички, приближал любимые и рассматривал их вблизи, как рассматривают любимое лицо, заучивая каждую чёрточку наизусть. Кровать служил гамак, подвешенный между двумя книжными шкафами. Еду доставляли на дом, молчаливые суровые божки, недовольные своей работой. Паркет скрипел под босыми ногами. Днём он спал и иногда смотрел фильмы, снятые по мотивам его снов. Его часто спрашивают по переписке случайные знакомые, а не скучно вот так проводить каждую ночь, а не одиноко ли ему, а не хочет ли он что-нибудь изменить, но он не знает как объяснить им, что он как будто и не жил до того, как начал зажигать небесные лампы, блестящие слепые глаза неба.

А давай притворимся маленькими, снова станем детьми, можно изменить мир, сбежав в дырку в ржавом заборе детского сада, помнишь, там всегда пахло манной кашей и супом, всё пропитывалось этим запахом — волосы, одежда, игрушки, простыни. Осень приходила ночью на цыпочках, босиком по влажному асфальту, укутывала наш мир сухими золотистыми листьями, мы засыпали, укрывшись одеялом, на котором было нарисовано лето, и не понимали, что такое море, видели его только на картинках в книжках и на ярких открытках, грели ноги о грелки с горячей водой. Талисманами были обёртки из-под конфет, мы засовывали их под стекло и зарывали под деревья напротив магазина с радиотехникой, деревья проламывали часто своими ветвями небо, и тогда шёл дождь. Зимой на меня надевали тяжёлую дублёнку, пояс от которой всё время терялся, снег волшебно блестел и был почему-то нежно-сиреневым, странно, я не помню, чтобы из домов шёл дым. Дедушка вытаптывал моё имя на огромном пустыре перед моим окном и оно было видно, пока снова его не заносил снег. Свитера коварно кусались, шапки закрывали обзор, мы мечтали стать большими и купить себе все сладости в магазине, а близким — всё то, чего им так не хватает, бабушке — стиральную машинку, дедушке — хороший автомобиль, на смену весёлому полуразвалившемуся апельсиновому москвичу. На моё день рождение пекли шоколадный торт, на твоё покупали творожный в самой лучшей кофейне. Наш город как будто все эти одиннадцать лет пролежал под целлофаном, а теперь его достали, почистили от пыли и поставили на место, я брожу и удивляюсь: всё абсолютно так же, если приглядеться. Новые здания не смотрятся инородно. Стены похожи на декорации из-за чистоты и аккуратности цвета. Всё так же шумят тополя. Здесь всё кажется игрушечным, ненастоящим, но уютным — люди, машины, многоэтажки, дороги, кафе, вокзалы.
Одиннадцать лет назад мы не знали, откуда берутся дома — наверное, прорастают из семян, как деревья, не знали вкуса крови, а теперь вернулись домой и поняли, что мы застряли в детстве, как насекомые застывают в янтаре. Наш город — одно большое воспоминание с тысячей острых углов, мы знаем их все.

Теперь в городе моего детства небоскрёбы мешают смотреть на облака и ветер больше не лохматит мои волосы.
Надеюсь, меня вылечат две недели моря.
Я словно падаю в глубокую пропасть.

Отличный холденколфилденовский рекорд намечается: бросить два вуза за один год.

Уважаемые злопыхатели, которые не устают слать мне анонимные сообщения о том, какой я показушный и лживый дурак. Мне искренне жаль вас. Я-то прочитал сообщение, удалил и побежал на вокзал, поезда, замечательные люди, изумрудные холмы, пикники, домики на краю обрывах и куча волшебных вещей и событий.
Если у вас не хватает ума это понять, я вам подскажу: крестик, который поможет вам закрыть мою страничку находится в правом верхнем углу. Хватит капать слюной на мои записи и изнывать от злобы. Вам больше нечем заняться?
Это мой дневник. Я делаю с ним, что хочу. Хочу — пишу о сказках, хочу — о дерьме, хочу- о погоде.
Я не заглядываю в список ПЧ.
Я не перечитываю свои записи. Они — всего лишь мимолётные мысли. Я нигде их не сохраняю. Когда мы начинаете указывать мне на какой-то там пост, я даже не могу понять, о чём вы говорите. Я не помню, о чём я там писал день или два назад.
Да, я много ною.
Да, я не считаю себя хорошим человеком.
Я не лгу в этом дневнике, успокойтесь. Лжи мне хватает в действительности.
Как показывает практика последнего времени, в реальности с людьми я мил, добр, весел и позитивен. Чаще всего. Но, естественно, есть те, с кем у меня не получается общаться.
Умоляю, хватит обо мне судить по такому пустяку, как этот дневник.
То, что, возможно, я не пишу о многих вещах, о которых пишут другие — ещё не означает, что я выпендриваюсь или хочу выделиться. Я просто записываю всякие вещи, чтобы когда-нибудь о них вспомнить. Не более.
Я называю себя именами тех персонажей, с которыми чувствую сходство. Вас что-то не устраивает? Отвалите. Нажмите на крестик и прекратите копаться в моих тенях. У меня уже сложилось впечатление, что вам эта страничка гораздо важнее, чем мне. Найдите себе друзей, хобби, работу, ну что-нибудь, напрягитесь.
Вам здесь не нравится? Отвалите, не нужно тратить себя на такие мелочи, как указывание мне каких-то придуманных недостатков. Свои недостатки я знаю сам.

— Я маленькая, хрупкая, миролюбивая, низенькая, бледная, похожая на бледное небко весною или стеклянные крылья стрекозы, а мне приходится каждый день надевать тяжёлые доспехи, металлическую кольчугу, таскать с собою тяжеленный меч, скрывать лицо за забралом, трястись на конях, а иначе как, а иначе война, разруха, а я маленькая хрупкая, спать хочу и смотреть сны, ну и ещё платьев новых и чтобы по дому не шастали чужие люди, и все руки в царапинах, синяки, ссадины, ноют кости, опять переломы, драки, турниры, гербы, лязганье железа и свист ветра в замке, зачем ложится спать, если утром всё повторяется снова.

Научи меня ценить себя, пожалуйста.

Ого, смотри, так быстро настало лето, а значит, я, Снусмумрик, на полпути к Муми-долу, как было всегда. В песнях моей губной гармошки — все звуки мира, небо что-то пытается мне сказать на языке облаков, в моём рюкзаке — чудеса, я лечу им хрупкие крылья, ещё там палатка и чайник без дна, и знаешь, я курю трубку, набитую табаком, от которого почему-то отчётливо пахнет морем. У нас так много всего впереди — костры, походы, изумрудные горы, гроты, фьорды, кометы и звёзды, пришитые непрочными нитками к полотну небосвода. В моей широкополой шляпе опять гнёзда незнакомых птицы, я видел людей, которые ездят на спинах трамваев и видел тех, кто плавал на крышах китов, я всегда там где я хочу быть, да, я одинок, а значит, свободен, я не люблю когда много вещей, потому что вещи тянут меня ко дну, к рыбам и тине, а мой плот, сам знаешь, не выдержит большей тяжести, чем я и мои мысли. У нас впереди тёплые ливни, бури, хаттинафты, гербарии для Хемуля, маяки, галька и жареная рыба, и терпкий вкус можжевельника, и насмешки крошки Мю, кроватей и мест за столом в Муми-доме хватит на всех, а значит, я буду с тобой этим призрачным летом и мы будем сидеть на деревьях и говорить, пока хватит сил, а значит, хватит и на меня. Я скажу тебе имена всех зверей и птиц, у нас так много дел этим летом, нам нужно стать частью всех приключений, которые только могут быть, а значит — мы станем, я иду к тебе, у меня на одежде пыль мира и новая мелодия июньского ветра в голове.

Влюбиться в человека, который случайно встретился в сумрачном метро на станции, куда даже не ходят трамваи, ловить сдвоенное отражение в огромном окне, по секрету скажу вам — ночью он превращается в большую летучую мышь, отказывается платить в метро, и конечно, весь усеян веснушками, я знаю, что веснушки делают из смеха драконов, который сушат три зимы, а затем крошат на мелкие кусочки.
Опоздать на скучный урок и обнаружить, что пришёл вовремя, забыть на день о времени, писать письма в комнате, в которую не проникает солнечный свет, тайком покупать билеты в город N, лгать с убедительны видом и записывать чужие сны на флешку, прекрасный день, что ни говори.

в сезон дождей
разноцветными цветами
распускаются зонты
в сухих катакомбах
жилых помещений

Помню, как зимой приходил в общежитие и читал книги прямо в куртке, потому что было очень холодно, а потом мы с Н. купили ветродуйку, но она сильно сушила воздух. Помню, как было зябко выбираться по утрам в ванную, как на окнах застывали ледяные узоры, помню зимнюю грязь у порога каждого здания, две пары варежек, бесконечный чай, малиновый свитер и тяжёлые неудобные ботинки. Помню, как просыпался и оставался дома, потому что притворялся медведем, который хочет впасть в спячку, а ему не дают, постоянно звонят, математика, понимаете ли, зачёт на носу, понимаете ли, а я — медведь, я — медведь, я сплю в берлоге и жду весну, и мне снится мёд и противные пчёлы. Помню забитое до отказа нутро автобусов-маршрут-трамваев и отпечатки на снегу, и неуютные магазины, и большие некрасивые рисунки акварелью за облупленной стене, и усталость, и пропущенные звонки, и белые крыши, и торговцев пирожками прямо на улице, и точно помню, что поздно вечером люди в вагонах метро были участниками цирка уродцев и было больно на них смотреть.
Всё это время думал о море, ждал его, писал письма ему, слышал звук прибоя в скрипе дверей и хрусте снега, а теперь когда оно совсем близко, теперь, когда назначена встреча, и осталось всего ничего — я как будто потерял что-то очень важное.

Приманивать море звуками флейты, кормить небо письмами.

— Нет ничего глупее, чем дойти до края мира и вернуться обратно, вспомнив, что забыл шляпу или губную гармошку. Ну а как жить без шляпы или губной гармошки?

— Линии на ладонях похожи на прожилки листьев, у нас с деревьями гораздо больше общего, чем ты думаешь.
— Это ты так деликатно намекаешь, что я — дуб?

Вместо глаз у него фотообъективы. Когда он смотрит на меня, он всё время фотографирует внутрь себя. Вместо карты памяти у него чёрная дыра, иначе куда бы поместились такая пропасть кадров?

— А где Н.?
— А она не придёт.
— Опять уехала?
— Нет, заболела. Отравилась снами.

— У моего ангела-хранителя за весь год прогулов было больше, чем учебных дней. Разгильдяи-стажёры.

Глухонемые люди улыбаются по-особенному, обычные люди так улыбаются при повторном просмотре любимого фильма. Наверное, для них весь мир — большое длинное кино.

— К чёрту омолаживающие крема. Мы натырили молодильных яблок в соседнем саду.

— Что-что? Ты сказал: «любовь к сказкам у нас в крови?»?
— Я сказал «любовь к сказкам и есть наша кровь».

С возрастом, ты выдыхаешься и бежишь медленнее, а время наоборот, только прибавляет шаг и корчит злые рожи, обгоняя тебя на поворотах.

— Что-ооо? Опять омлет из яиц василиска? Я не буду обедать, мам.

Волшебство нельзя нигде найти, кроме как в тебе самом. Если оно есть в тебе — оно есть везде. Если в тебе его нет — его нет вообще.

— Почему по радио не крутят шум прибоя?

— В сущности, музыка — гармония определённых звуков. Значит, вокруг нас тоже музыка, музыка гудков истеричных машин, случайных разговоров, шорохов крон и звука шагов, обрывков воплей троллейбусов и жужжания пчёл.

море ждёт нас на том краю земли
мы снимся ему каждую ночь
такие, какими были в далёком детстве
и наш город — за заднем плане вдали.

у моря есть соль, чайки и корабли
у меня только одна дорога
которая ведёт к Морю
У птиц есть свои крылья
у червяков — мечты о небе
у меня — запахи лета
у тебя — семья, маяков свет
и немного
горя.

иногда мне снится побережье
и шезлонги в которых все люди
которым я мог когда-то помочь
они молчат и смотрят на меня с осуждением
я уплываю прочь
прямо в костюме
и тяжёлых ботинках
стремясь к месту,
где рождается солнце.
даже у моря бывает холодно
и идёт хлопьями снег.
я просыпаюсь — и во рту солоно
в постели мелкий песок
и влажная галька.

тебе часто снятся цветы у самого моря
и никого — вокруг на многие мили.
но знай, если однажды море исчезнет с лица земли
например, уйдёт в гости или сменит прописку,
устав от грязи, мусора и неуваженья
мы найдём его в ракушках на пыльных
полках и в прошлогодних сновидениях.

...И главное, чтобы в твоём большом доме у моря был кто-то, кто зажигал бы свет для тебя и не спал до твоего прихода.
Вот тогда твой дом у моря действительно станет Домом. А до этого он — всего лишь строение на берегу водоёма.

я буду корабликом в стеклянной бутылке
игрушечно-маленьким и беззащитным
с тонюсенькими парусами, точнее сказать —
парусинками
с паутинками канатов и палочками мачт
я буду секретным пламенем в ломких спичках
в картонной коробке с нелепым рисунком
я буду снадобьем от ночных кошмаров
маргаритками на пыльной обочине снов
я буду последним кусочком торта со свечкой
лесной тишиной и первыми раскатами грома
я буду самыми хрупкими и прекрасными вещами на этом свете
ведь мне по-другому
никак нельзя.

—

да и зачем?..

Как будто всё это уже было когда-то где-то со мною, но я забыл, забыл по рассеянности, воспоминания выветрились из меня, как запахи выпечки из пекарни, после того как перед выходом все пекари ушли, открыв настежь кона, а теперь я всё вспоминаю заново, я привыкаю к тому, что всё по-другому.
Когда-то это, несомненно, уже всё было, были уютные кафешки в центре Питера, были разноцветные люди, которых хотелось заплести в волосы или повесить на рюкзак как брелок, были фотовыставки, на которых персонажи-посетители интереснее самих фото, был высыхающий асфальт, покрытый сеткой морщин, были бумажные письма на соседнюю улицу на тонкой бумаге-крафте, была солнечная вязь на влажной земле и сломанные рельсы, были лохматые бродячие бездомные собаки, пахнущие весенним дождём и с глазами-колодцами, был маленький калейдоскоп, через который можно подглядывать в иное измерение, были тёмные полупустые кинозалы и воздух, пропитанный робким молодым солнцем.

Я люблю прибой, люблю по окончании долгой ненавистной зимы сменить ботинки на кроссовки и чувствовать через тонкую подошвы землю, люблю босиком бродить по лесу, люблю в последний момент приехать на вокзал и успеть на поезд, люблю запах пирожков с малиной и когда солнце длинными бледными пальцами поглаживает мои волосы, люблю рисовать человеков, которые чем-то необычны, люблю слушать шуршание шин по гравию, когда дедушки приезжает на дачу, люблю всплески воды, когда пробуешь запустить по ней красивые камешки блинчиками, люблю просыпаться и узнавать деревянный потолок над головой, люблю возвращаться в знакомые места, но не надолго, потому что быстро надоедает, люблю оставаться на ночь в маленьких гостиницах в чужих городах и наблюдать за окнами домов напротив, люблю знать, что в новом городе меня никто не знает и если повезёт, можно даже успешно притворяться человеком-бабочкой или человеком-садом, а если грустно — то человеком-ракушкой, в которой прячется море от грубых рук и жадности до моллюском и китов. Я люблю быстро бежать, так, чтобы мир размазывался пятнами, я люблю когда в лужах можно разглядеть сюжеты, люблю доброту лошадей и цвета родников и озёр, люблю трогать камни набережной после продолжительного летнего дня, люблю ощущать ступнями мягкую траву, люблю срывать крупные кислые яблоки тайком с соседних участком, люблю музыку из шелеста крон клёнов, скрипа старых качелей и спешащих шагов родных, люблю клубничное мороженое в жару с кристалликами прохлады, люблю фотографировать что-то безумно красивое и когда хотя бы половина красоты переносится на изображение, люблю ржавые поезда и миниатюрные чемоданы, люблю рыжих людей, люблю читать удивление на лицах и детские книжки, люблю когда что-то оказывается лучше, чем ожидалось.

Юноша с шапкой пшеничных волос, похожих на шар пушистого одуванчика в магазине кидает монетки из кармана в автомат, автомат выплёвывает ему три шарика жевательной резинки: пронзительно-бирюзовый, цвета далёкой морской глубины, золотисто-жёлтый оттенка оттенка люпина и васильково-синий. Юноша острожной кладёт их на ручку маленького мальчика с оцарапанной щекой и таким же, только поменьше, одуванистым шаром волос, наверняка — младшего брата. Мальчик благодарит его смешным голосом, юноша тепло улыбается и отвечает шелестом вереска. Младший убегает, разбрызгивая лужи махонькими кедами, юноша оборачивается на меняя, но я успеваю стать невидимкой. наблюдать, но никогда не вмешиваться.

Парень стоит посреди дороги и пишет не то записку, то не письмо, прямо на весу, пол бумагой он держит учебник по физике в качестве твёрдой поверхности. Люди идут мимо и смотрят с удивлением, не понимая, но никто не говорит, чтобы он отошёл. Подходит собака, деловито обнюхивает и убегает. Парень задирает голову вверх и щурится, будто пытаясь в небе разглядеть черновик собственных слов. Люди текут мимо разномастной массой.

Снаружи в универмаге ссорятся из-за очереди в одну-единственную рабочую кассу, приманивают пакет молока заклинанием, отпугивают ветра ругательствами, бьют только-то приобретённую посуду, торопятся на самолёт, бьют часы, а я иду и думаю о полях с подсолнухами. Было бы классно иметь маленький шалаш посреди поля с подсолнухами.

Девушка шагает по улице и шевелит губами, беззвучно подпевая плееру. Каким-то образом, я понимаю, что за песню она поёт и тоже начинаю шевелить губами, притворяясь немым зверем. В моём плеере третий день — щелчки, свист шин, гул бульдозеров, голоса воды и рушащегося камня. «Звуки шума», самая лучшая музыка на свете.

В общежитии на меня смотрят как на злую колдунью, а ведь у меня в карманах ничего, кроме засушенных снов. Снилось, будто от зданий, которые сносят громкие чудовища-бульдозера остаются цепкие корни, корни передвигаются под землёй на новые места, и отрастают другими домами. В домах селятся чёртики.
Ещё снились мороженщики из Глазго, которые на самом деле

Тебе хотелось бы уйти в ночь, в темноту, в холод, сменить имя, променять его на название растения из западных земель, тебе хотелось бы начать всё заново, с белоснежного листа, с чистого золотистого поля, проснуться в стране, язык которой тебе неведомом, пустить странички паспорта на бумажные самолётики и журавлики, забыть приметы, перестать жить взаймы у времени, неудержимо старея каждую секундочку, тебе хотелось бы быть свободным и независимым, чтоб никаких чемоданов и никаких привязанностей, умереть для всех, кто знал тебя в этой жизни — чтобы однажды утром ты исчез из их поля зрения и они метались, как ослепшие соколы — где он, куда пропал.
Тебе хотелось бы уйти в ночь, босиком по влажной траве, искать днём в глубоких колодцах звёзды и завтракать липким мёдом и кровью, тебе хотелось бы, чтобы никаких потолков, никаких общих комнат, чтобы только простор и свежесть и запах костра в твоих волосах, чтобы никаких очередей, магазинов, мобильных телефонов — только приключения и корабли, ром и штормы, чтобы танцевать, когда жжёт в груди, а не когда никто не видит, чтобы сочинять музыку из звуков падения капель с деревенских крыш, мычания коров, трепета тростника, шуршания телег, прибоя, щёлканья бича по лошадиной спине, стрекота цикад и концертов кукушки. Тебе хотелось бы больше не слышать своего имени, есть чернику горстями прямо с полян, лежать на лугу и не_думать, драться с волками и переходить океаны вброд, подвернув штанины.
Тебе хотелось бы уйти в ночь и стать частью леса, так, скажи, мне, какого чёрта, ты опять давишься своим кофе с утра и идёшь на треклятую копеечную работу?

*resenr — путешестнник (швед.)

не бойся, не бойся ничего, прошу тебя, ты в полной безопасности пока ты в моём домике на дереве, такие одиночки как я совсем не умеют любить-греть, только защищать, бороться, драться за своих людей, так, чтобы раздирать глотки тех, кто стремится забрать, чтобы брызгала кровь и раны-раны-раны, на мне всё быстро заживает (волк — та же собака), не бойся, расскажи о себе, расскажи всё о себе, на расстоянии вытянутой лапы, я не причиню тебе вреда, моя шерсть пахнет лесными духами и иван-чаем, я поклялся больше ни к кому к не привязываться, быть сильным, быть независимым как северный ветер, но снова весна, снова апрель, остерегаться капканов, охотиться на мелкую дичь, небо расцветает звёздами, оно тоже ждёт лета как никто и никогда, я оплошал, я снова упал в бездонный колодец собственной привязанности, прошу тебя: не бойся, пожалуйста, не бойся, такие одиночки как я плохо умеют любить-греть, зато как никто — заботиться и защищать.