Хорошо было бы сейчас лежать на сырой холодной земле и смотреть на звёзды. И чувствовать, как постепенно заполняет собой всё пространство ледяная осенняя ночь. Я всегда ощущаю себя настоящим, когда смотрю на звёзды, и ещё почему-то тогда кажется, что всё не зря, всё не просто так, а потому что часть прекрасного загадочного узора, видеть который я не могу, потому что слишком маленький.
Сегодня нам рассказывали про джаз, а я засыпал.
Я снова и снова возвращаюсь к людям, которых следовало бы давно оставить в покое. Я не приближаюсь, только смотрю издалека, украдкой, как смотрят в бинокль на соседнее окошко, с опаской, что вот-вот заметят. Я снова единственный кинозритель в тёмном зале.
Я не понимаю. Они так быстро взрослеют, а я всё там же. Как будто все убежали, услышав команду «старт», хромая, я медленно иду за ними, глотая пыль. Хотя виды вокруг очень красивые, поэтому неясно, куда же они так спешат, ведь если бежать, то ничего не успеешь как следует рассмотреть.
Раньше мне так многого хотелось, самореализации, того-этого, чтобы сложилось всё с работой и всё было тип-топ, ну там успех и бла-бла. Раньше, когда я описывал идеальный дом, я говорил о большом доме, куда может прийти каждый и где хватит место для всех, помнится, я упоминал так же собаку, большие просторные комнаты и, обязательно, большой стол в кухне, чтобы всем хватило места. Всем хватило места.
Теперь, всё, что я хочу — это чтобы у меня был маленький домик где-нибудь у морюшка, и его крыльцо было бы пирсом. Хотя нет, лучше дом, затерянный в холмах, чтобы утром, проснувшись, я видел бесчисленные изумрудные и золотистые горбы холмов, и ветра там были бы просто волшебные. Так, вот, маленький домихо для меня одного и чтобы никакого дождя или зимы. Можно немножко осени и множко лета. У этого домика бы не было бы адреса. Его не было бы ни на одной карте. Вообще о том, что в этих холмах кто-то живёт, знали бы только драконы, которые обычно спят в этих холмах, охраняя всяких отщепенцев вроде меня. В доме был бы большой чайник, а всё остальное маленькое. И из всех окон были бы видны холмы. Дом был бы деревянным и очень уютным. И ещё там был бы ковёр, потому что я люблю ковры, и я ходил бы там босиком. И было бы совсем хорошо. От высокой концентрации тишины и одиночества я бы однажды стал божком, и мне бы доверили отвечать за что-нибудь маленькое, но безумно прекрасное. Не знаю. Наверное, за чаинки редкого сорта чая. Или за маленькие ракушки.
Но у меня нет домишки, и на звёзды я не смотрю. Пишу сюда иногда всякий бред, в остальное время я делаю вид, что живу. И лишь изредка ощущаю себя настоящим.

ах, амиго, ради чего стоит жить, ради чего? ради чего просыпаться каждый день в общежитии, где каждый второй — тень, а каждый третий — голос, зачем терпеть всю эту паршивость, слякоть, чужую слабость и свою, ради чего натыкаться на осколки воспоминаний и лелеять собственную боль, ну так я скажу тебе, ради чего стоит жить. жить стоит хотя бы ради того, чтобы после долгой зимы выбежать наружу, из берлоги, размахивать руками и подражать птицам, и дышать-дышать-дышать, как будто ещё никогда не знал, каков воздух на вкус. жить стоит хотя бы ради того, чтобы однажды утереть носы всем этим фальшивым людишкам, фотошопным девочкам-мальчикам, в которых ничего нет, только зыбкая, как топь, пустота, ради того, чтобы проиграть все мелкие войнушки и победить в великой битве за какую-нибудь ерунду, типа всеобщего счастья. жить стоит ради того, чтобы угонять корабли с пристаней и, пропахнув ромом, целоваться с морем и ветром, жить стоит, ради того, чтобы больше не мокнуть на трамвайной остановке, а отрастить крылья и самому сверху кидать хлопьями рождественский снег, жить стоит ради того, чтобы надеть колголки на наши рожи, ввалиться с банк, сгрести в сумки всю наличку и распевая ковбойские песни рвануть на кабриолете куда-нибудь в Мексику, и даже если нас застрелят полицейские по дороге, мы уже будем знать, ради чего стоит жить.
жить стоит хотя бы ради того, чтобы переделать мир, чтобы найти ответы на вопросы, на которые в принципе нет ответов, чтобы кормить древние музыкальные автоматы мелочью и танцевать до упаду, до последнего на свете рассвета, пока не сотрутся подошвы туфель, под их весёлые бесшабашные рифмы. жить стоит ради прикольных запахов и прекрасных мелодий, ради новых горизонтов, которые открываются тебе из окошка засаленного поезда или со страниц измочаленной книги. твои волосы, амиго, я тебе уже говорил, ты как будто украла волосы у Белоснежки, честное слово, ну так вот, амиго, жить стоит ради хотя бы ради меня ну или просто так — безо всякой причины.

Чуть больше, чем через месяц, я иду на самый лучший цирк в мире, краешек билета сделан из настоящего золота, а название цирка звучит как волшебное заклинание.
А ещё плитки мостовой похожи на ломтики шоколада.
А ещё сегодня видел, как человек вышел из книжного, посмотрел на небо, подставил небу ладони, и поняв, что небо сегодня решило оставить нас всех без дождя, зашёл обратно.

На свете происходит столько всего интересного, пока я сижу и черчу дома, в которых никто никогда не будет жить.

— Что значит «я замкнулся в себе»?! — возмущённо возразил он, перестав на миг ковырять вилкой обед. — Я вовсе не замкнулся в себе! Раз в три месяца я выхожу в кино, а раз в полгода я даже езжу в общественном транспорте!

— пойду я спать.
— а зачем?
— чтобы сны снились.

Я как будто сижу за стеклом в клетке, мимо проходят люди, некоторые из них глядят на меня с удивлением, некоторым со страхом, другие с неизвестными мне эмоциями, прикрытыми отвращением. Я сижу в клетке и мне хорошо и тепло, никто не может достать до меня, я в безопасности, весь враждебный мир — за пределами надёжного стекла.
Я как будто смотрю фильм один в пустом зале, смотрю на чужую жизнь, слушаю, почти ощущаю запахи. Вглядываясь в чужие лица на широком экране, я немного завидую, что меня никогда не будет среди них, и — чувствую громадное облегчение.
Ты приехала и всё переменилось на три дня, мир встал на голову и ключи от потайных мест посыпались у него из карманов прямо нам в руки. И всё время лил проклятый дождь. Мы пошли в Эрмитаж, чтобы съесть сэндвичи с ветчиной, Эрмитаж оказался закрыт, и Кунсткамера тоже, наши кеды промокли насквозь, тогда я предложил зайти в академию и мы зашли, оставляя за собой цепочки неровных дождевых следов на мраморном полу. Мы уселись на больших ступенях, ты поменяла носки. Ха. Ты поменяла носки в месте, где учились величайшие художники нашей страны. Вот они, мы — мы меняем носки в том месте, где другие создают шедевры. Статуи оставались неподвижны, туда-сюда ходили люди, не обращая на нас никого внимания, по стеклянному перекрытию в потолке барабанил дождь и только я понимал, что сегодня я — часть фильма, сегодня я — часть мира за стеклом. Каким-то чудом в академии оказалась выставка и мы оставляли следы на красной дорожке, постеленной не для нас, старались не попадаться на глаза телевизионным камерам и запоминали лица музыкантов, изображенных на картинах. Затем мы просто сели в какой-то автобус, который несло, словно корабль по воде, по мокрому асфальту, а мы болтались в нём, как рыбки в банке, когда их только что купили и несут из магазина, ещё не найдя подходящий аквариум. Нам тесно даже в таком большом аквариуме, как наш мир.
Потом было какао с мармеладками, метро и прощание.
Чуть позже — снова клетка и снова кинозал, где я в вязком одиночестве смотрю фильм.
Но в те три дня я бы частью фильма, я был.

Если честно, я старый больной волшебник. У меня ревматизм и постоянная простуда. Я часто кашляю кровью и мне трудновато дышать, но это ничего. Ничего. Единственное, что я умею — сочинять заклинания.
Иногда я снова просыпаюсь посреди той серости, той будности, той беспробудной скуки — неважно где, но чаще всего, в институте и думаю: чёрт меня дери, неужели я здесь учусь? с ними? я? Я кидаюсь в панику: всё вокруг настолько ужасно, настолько немагически, что я почти готов вскочить посреди лекции и закричать: «Волшебства нет! Красок нет! Любви тоже нет! Мне просто наврали когда-то в детстве! Очнитесь! Всё пропало!».
Но потом тяжесть плохого сна улетучивается. Я заглядываю внутрь себя: там хорошо. Там озёра немигающе смотрят на меня синими глазами, башни колыхаются от западных ветров, словно цветы на длинных ножках, птицы режут небо острыми краями крыльев, небо мгновенно затягивает раны. Недалеко шумит море. Пахнет полями и сладостью жары. Я понимаю: вот оно волшебство. Вот они краски. Вот она, любовь, любовь к собственным персонажам, к своим морям и пушистым звёздам. И в детстве как раз-таки тебе никогда не врали. Вот когда ты окреп, стал выглядеть почти-как-взрослый, они решили, что теперь можно. Что ты тоже будешь играть в их игру.
Нет, спасибо, я не собираюсь играть в вашем театре, у меня полным-полно дел поинтереснее.
Я ведь старый больной волшебник. У меня есть лодка, на которой я пересекаю океаны. И ещё мне нужно вылечить ревматизм и простуду. И вообще, я заколебался, пачкать наволочки кровью, нужно что-то делать с этим всем бардаком.
Я щёлкаю пальцами и мысленно возвожу в воздухе город.
Я сочиняю заклинание: я нагоняю на мир запахи снов, узоры из драконов и рыцарей на стёкла запотевших изнутри трамваев, я придумываю весёлых странников и их дома, придумываю рыб с глазами, в которых мерцает свет далёких маяков, придумываю корабли с человеческими душами, придумываю прирученных мною китов и сундуки, полные волшебства.
Однажды я придумаю такое сильное заклинание, что у мира просто не останется другого выхода, кроме как стать
таким
как в моей голове,
подчинившись
той музыке, что заставляет меня ночью уходить в незнакомые леса, сорвавшись с места, забыв своё имя.
Видите, нет у меня времени да и возможности, играть в вашу неинтересную взрослую игру.

посмотреть

Даже вода из бутылки пропахла летним лесом.

вроде ещё совсем недавно я утром обнаружил во дворе флейтиста, который играл первую летнюю песню, а в соседних окнах просыпались люди, ещё не зная, что уже — лето. и вот опять сквозняки, опять старуха осень кашляет холодными тучами. говорят, когда она приходит, нужно уходить бродяжить, уходить вместе солнцем и тёплой водою в реках, вниз по течению. мне хотелось бы бродяжить по лесу, пока не откажут усталые ноги, свалиться в уютную нору под корнями старого дерева, поросшего мхом и осень-знает-сколько не дававшего никаких плодов, и пусть я усну до весны, пусть меня засыплет рыжими сухими листьями, пусть меня укроет разноцветье лесных трав, пусть мне будет мягко спать на мху цвета камней, пусть лес качает ветками над моей головой и скрипит, и пусть лес плачет, и пусть смеётся, но только чтобы я всё слышал, пока сплю, пусть мне поют колыбельную духи леса, пусть я увижу сны, в которых будут классные запахи и костры, от которых спине горячо, пусть в первый весенний день меня разбудит первый весенний дождь, пусть с корней моего дерева закапают капли мне прямо по носу, я чихну, проснусь, выберусь наружу сквозь завалы гнилой осени и увижу, как возвращаются птицы, а в первом ряду летит тот самый маленький мальчик, который в сентябре бежал за улетающей стаей и кричал «я с вами», значит догнал всё-таки, значит опять весна, и опять вернётся флейтист, чтобы сыграть весёлую летнюю песню, а сейчас я иду бродяжить в лес.
...а весной новые листья у моего дерева все будут исписаны моими мыслями, а быть может, даже сценариями снов, которые не успели мне присниться.

и когда мне всё окончательно осточертеет,
я надену свой лучший костюм, повяжу галстук,
натяну на лицо чужой чулок,
и залезу, такой представительный, важный,
повыше на небо,
там я возьму Бога в заложники
и приставив дуло к виску
(пистолет заряжу своей болью, конечно)
я потребую, чтоб мне дали счастья — да побольше,
ну тонны эдак на три,
чтоб тащили смысл и радость — ну, мешков где-то пять,
чтоб убили осень, но, чур, пол не надо грязнить её рыжей кровью,
чтобы вечное лето — ну и дом, мне, пожалуй, у моря.
и быть может, там на небе все испугаются, закричат
вот сумасшедший, да и сделают всё, как скажу.
тогда я, весёлый как ветер, вскочу на корабль,
и уплыву далеко, по облакам
ну или просто по океану, посмотрим по обстоятельствам.
и про меня снимут классный фильмец
или даже
напишут книгу,
ну или хотя бы другие боги упомянут в своём твиттере.
а быть может, Бог рассмеётся и скажет
вот дурак, какую глупость задумал
и появятся ангелы-телохранители,
возьмут меня под конвой и отправят обратно
(разве есть худшее наказанье).
а Бог сделает из моей жизни прикольное реалити-шоу,
и запустит на кабельное телевидение
и будет писать обо мне в свой блог.

а быть может, Бог — слабый калека
на инвалидном кресле
и давно мечтает отчалить в место,
где поспокойней,
тогда я скажу: давай, отправляйся туда, где не бывает больно,
я достаточно взрослый, чтобы держать этот мир под контролем.

— Меня никто не найдёт.
— Ты так хорошо спрятался?
— Нет, просто никто не будет искать.

— Один ты ничего не сделаешь. Один — ты никто. А вот вдвоём уже можно станцевать. Вдвоём можно сражаться против волков, спина к спине. Вдвоём без труда можно купить корабль и стать пиратами. Если у тебя есть друг — значит, можно вдвоём сбегать с уроков, чтобы съесть весь хлеб от столовских бутербродов и показывать голодным уткам язык. Можно вдвоём ходить в походы, можно вместе охотиться на суперзлодеев. Ведь их в одиночку никак не одолеешь. Вдвоём легче выживать зимой и веселее — летом. Но ты один. Поэтому ты ничего не можешь сделать.

— Больше всего я боюсь застрять. Просто увязнуть в болоте буден. Всю жизнь жить на одном месте. Делать одно и то же. Вот сейчас я сижу здесь и тупо гляжу в экран, а где-то кто-то сбывает мои мечты. А где-то страны, которых я никогда не видел и люди которые меня ждут, пляшут вокруг костра, одетые в маски и раскрашенные узорами. А где-то горбатые киты, словно передвижные горы, плывут под водой. И действительно страшно никогда не увидеть всякие классные штуки, которыми полон мир, просто всю жизнь просидеть в одном городе, пялясь в экран. Страшно осесть. Завести потомство. Стать примерным гражданином. Ходить на работу к костюме и ездить в Турцию в отпуск. Вот это действительно страшно. Там. за горизонтом, меня ждут места, где я не был, дороги, по которым не ходил, рыбы, в глаза которым я не глядел. А, смерть, ха, да это совсем не страшно. Смерть — просто лекарство для уставших. И боятся её только дураки.

Везде магия: цветы превращаются в сухие лохмотья, семена — в деревья и дома, робкие замкнутые мальчики превращаются в отважных рыцарей, а иногда — в отшельников-колдунов, девочки превращаются в волшебниц и иногда — в горы, правда иногда бывает и наоборот. Море становится лужей, бесконечность — крышей над головой, тысяча приключений превращается в ноутбук на столе, старая боль — в смех, новая — в красивое украшение, я превращаю птиц в несчастливых людей, кляксы — в птиц, карту незнакомых стран — в салфетку для печенья, а сигареты сами собой превращаются в счастье.

когда ты говоришь со мной, я чувствую себя живым.
в остальное время я ничего не чувствую.

я нарисовал большого чёрно-белого кита, на спине у которого растёт маленький чёрно-белый город, на которым летят перелётные чёрно-белые птицы, внизу плывут стаи чёрно-белых рыбин, не решающихся обгонять большого чёрно-белого кита.
я никому не нужен.
поговорите со мной, что ли.

У меня есть серьёзные основания подозревать, что все люди, с которыми я хочу дружить, специально валят в другие города, ну а теперь и в другие страны.
Привет, шоу с воображаемыми друзьяшками в самом разгаре, здесь Джек пересчитывает свои царапинки и делает их опись.

Мы курили, как сумасшедшие, без конца курили, у меня кружилась голова от семи часов ожидания в коридоре и табака, близко-близко ездили машины, жужжали, фырчали, сердились, земля вертелась слишком быстро, я понимал, что у меня украли две трети лета, что я приобрёл друга, которого мне придётся потерять, и что нужно менять что-то внутри, как-то заставить себя внутри поменяться самому, ведь ничего страшного не случилось, всё хорошо.

И ноют кости, трещит по швам сердце, желая проломиться наружу, зашкаливают герцы кровеносной системы, ты разваливаешься на обрывки, на кусочки, на шматки, болят ноги, истрёпана кожа и душа, если честно, не первой свежести. Ладони пахнут сигаретами, на кирпичах стен чужого подъезда — нарисованные детской рукой добродушные рыбы и тут же гордо подписанные — и чтобы все знали, что именно ты нарисовал, а не кто-то другой. Внутри штормит море, оно отражается в твоих выпуклых глазах.
Но каким лёгким ты себя ощущаешь. Ты наполнен всеми ветрами мира. Ночной город поместится у тебя в кармане, будет висеть на шее, как кулон. Тебя мчат сквозь дома, сквозь людей и вывески, ты только смеёшься, тебя ни за что не сломать.
И ты можешь летать. Высоко-высоко. Это очень легко. Пушистые звёзды шекочут твои ступни. Шёпот леса оседает на твоей старой одежде.
Только немножко страшно от ощущения бесконечного полёта.
Ты пахнешь летом, солнцем и немножко — луною. И немножко — снегом с высоких норвежских гор.
Холмы выгибают спины, как большие ласковые кошки, угольные вороны мягко планируют с осенних деревьев и летят дальше, через реку, по которой всегда плывёт пароход.
У тебя ключи от всех людей, а все люди — музыкальные шкатулки и ты можешь услышать музыку каждого, и ни в ком нет ни горькой тишины, ни молчащей пустоты, все прекрасны по-своему, все люди - музыка. Ты хозяин оркестра.
Но одновременно ты маленький, беспомощный, висишь на краю пропасти, которая норовит сожрать тебя, и ужасно устал держаться, и так хочется, чтобы всё наконец-то кончилось.
И кажется — ну вот, ещё день, и всё будет ясно, нет ничего важнее исхода этой игры, либо упадём и разобьёмся на цветные осколки, либо будем вечно жить, пить дожди, влюбляться в моря.
Хотя даже если проиграем — всё равно будем победителями, выкарабкается из пропасти, покажем ей язык и уйдём куда-то, где все умеют летать и извлекать музыку из людей.
Ну а если иначе было бы — иначе мы бы не родились вообще.

я еду в поезде
в желудке большого железного дракона
колёса ранят маленького великана
на коже которого много бородавок-городов
его мягкие волосы — деревья
его борода — поля
его пот — реки и озёра
мне немного жаль
что однажды ему придётся умереть.