сегодня приходил компьютерщик, подключил интернет и бесплатно установил мне программу для просмотра телевизионных каналов. слава богам, моя жизнь наконец-то приобретёт смысл в виде высокоинтеллектуальных каналов «Николодеон», «2х2» и ещё парочки детских. слава богам смысла, слава!

если одиночка идёт за стайным зверем,
это может значить лишь то,
что одиночка ошибочно думает,
будто стайный зверь —
тоже одиночка.

иногда мне страшно интересно: скучаю ли я по той, какая ты есть или всего лишь по твоей тени?
наши дороги разошлись едва мы успели встретиться.
я всё-таки думаю, что одиночество само нас выбирает, а не мы выбираем одиночество.
по крайне мере, это многое бы объяснило.

рассматривая карту, я всё время цепляюсь взглядом за острова. может, там безопаснее. может, там домашнее?

слушая чужие разговоры
о роли мужчины
о роли женщины
я чувствую себя уродом.
когда я остаюсь один
и мои мысли улетают
громко хлопая крылльями
в страны где я не был
я ощущаю себя
бесконечно прекрасным.

всё, что тебе нужно понять — так это то, что чаще всего люди не дают нам чего-то, что мы хотим от них получить, просто потому что у них нет этого.
у них нет этого — вот и всё.
у них нет волшебной музыки внутри, незнакомых стран на обратной стороне век, запахов леса в карманах пальто и звёздного неба в банка из-под шоколадной пасты.
пока ты этого не поймёшь, меня ты не примешь это, тебе не стать по-настоящему свободным.
ты вечно будешь биться о границы их маленького скудного серого мирка, словно мотылёк, тычущийся в стекло лампы фонаря.

а ведь есть множество огней ярче и больше, к которым и надо стремиться.

мой томский недодруг-невидимка, недоаноним по имени Александр, иногда мне тебя так не хватает, что я даже не могу понять — почему. вроде я почти тебя забыл, но иногда некоторые вещи и ассоциации так ярко напоминают о тебе, что нет никакой возможности не_.
у меня почти вошло в привычку каждые две недели проверять, не восстановил ли ты возможность писать тебе нормальные личные письма, но нет.
для всеобщей отчётности: здесь идёт снег, комната продувается сквозняками насквозь, мой сосед зачем-то притащил сюда пару горшков с цветами, мои способности к поддержанию жизни хоть к чему-то живому равны нулю, им недолго жить в нашем общаго-чулане.
если бы увидел дом, который я начертил (спроектировал звучит слишком по-взрослому, да и сам проект скорее в стадии задумки, как и все, впрочем, учебные проекты), он бы тебе понравился. там есть сложной формы комната с камином посередине, шатровая крыша, покрывающая общие пространства и застеклённая галерея, соединяющая две части дома. там есть дерновая плоская (крыша, на которой растёт трава) и насыпь с правой части здания, на которой находится терраса.

иногда мне кажется, я просто выдумал тебя в то время, когда мне было нестерпимо скучно и одиноко, а что было бы очень логично, выдумать друга когда тебе плохо и попрощаться с ним, когда твоя жизнь, наконец, налаживается.
мне снятся киты, которые бултыхаются рядом со мной в изумрудно-бирюзовом пространстве морской воды, совсем рядом они проплывают мимо меня, играют со мной, ворочаются тяжёлыми плавниками и хвостами, бережно стараясь не задеть меня ненароком. такого маленького по сравнению с ними, такими большими, надёжными...
с общей кухни редко пахнет едой, чаще комната пропитана запахом сигарет, который проникает их коридора и проникает через щели и через стены в наши маленькие убежища.
и да, я надеюсь, твою книгу издали, к сожалению, нет никакой возможно проверить, так ли это.

Мне страшно. Мне постоянно страшно. Ежесекундно. Мне страшно так, что я не могу как следует вдохнуть воздух: он просто не доходит до конца и кажется, что я задыхаюсь. Тихо-тихо, успокаиваю я себя. Ты же дышишь. Не обязательно дышать полной грудью. Сойдёт и так. Достаточно уже того, что ты просто дышишь.
Мало помогает, и я всё-таки начинаю кашлять и задыхаться.
Я не знаю, кому сказать, о том, что не даёт мне жить.
Да и как об этом скажешь? Всё равно что расписаться на бумажке с фразою «вы думали я выёбываюсь? а я действительно больной».
Ничего-ничего. Тихо-тихо. Главное — дышать.
Сойдёт и так. Где-то там. Холмы, киты и всё, как в моей голове. Всё по-моему сценарию. Тихо-тихо. Ты главное не переставай дышать, не сбивайся с ритма.
Если бы я верил, что могу быть не один. Что это возможно. то кто-нибудь. Когда-нибудь. Часть моей придуманной игры.
Тихо-тихо. Дыши, а то будет хуже.

Во сне я снова летал. Была сизая осень, и чувствовал, что только-только научился летать. Я поднимался всё выше и выше над серыми лесами, и слышал, как далеко внизу скрипят старые деревья, увязнув навсегда корнями в промёрзлой земле. В болотах отражалось вялое стальное хмурое небо, ветра почти не было. Меня кто-то ждал на земле, дрожа от холода, переступая с места на место и наблюдая за тем, как я пока ещё неумело барахтаюсь в воздухе, пытаясь свыкнуться с той мыслью, что я наконец-то могу летать.
Могу летать. Пахло ноябрём. Я высоко взлетел и очень резко — сердце ухнуло в пятки, замирая от восторга, я был уже совсем рядом с перелётными птицами, которые совсем меня не боялись и думал о том, что я сам с земли похож на большую странную птицу, когда услышал человеческие голоса. Где-то внизу, запутавшись в лабиринте леса, два человека ссорились.
Лес ждал снега. Я знал: скоро должна прийти зима.
На мне была чёрная куртка, а у ждавшей меня на земле были красные варежки. Во сне я понимал, что она тоже хочет летать и завидует мне, только никогда не признается.
Мне было так хорошо, когда я летал. Словно я наконец нашёл своё место. Словно я дома.
Когда я проснулся, снег ровным слоем лежал везде: на крышах домов, на траве и на спинах кузнечиков-трамваев.
Иногда мне кажется, что я бы продал душу за умение летать. Настолько это прекрасно.

трудно различать время суток: перегорели лампочки, в курилке включать свет элементарно лень.
снаружи неизвестное нашим богам время года — безумная смесь весны и осени.
сны отличаются от реальности чудесным ощущением собственной всамделишности и домашности. во снах я всегда дома. в реальности я никогда не чувствую себя дома, даже в квартире, стены которой помнят, какие мне песни нравились, когда я я проснулся в первый раз. самый первый раз.
на подоконнике мерцает маленькая искусственная ёлочка, всю мою жизнь за последние полгода можно описать двумя словами: черчение и сон.
когда не хочется даже музыки.
как можно было умудриться устать от музыки?

страшно, что можно сидеть на расстоянии ладони от человека и не знать, о чём он думает.
о чём думают те, кого мы видим каждый день и не знаем о них ничего?
что они делают делаю после работы/учёбы?
дело даже не в том, что они делают, а как воспринимают то, что делают.
ведь если один человек садится за обеденный стол и начинает есть овсянку, на полном серьёзе веря, что он последний пират на корабле, а вся команда вымерла от голода и бесконечной тряски и овсянка на полном серьёзе для него пахнет морем, это одно. а если друой человек садтся за обеденный стол и начинает есть овсянку, полностью осознавая, что он обыкновенный человек, обыкновенно кушающий обыкновенную овсянку и остаётся доволен таким положением вещей, это совершенно другое.
до девятого класса я правда думал, что все воспринимают мир, как я.
до девятого класса, мир позволял мне думать так и быть необыкновенно счастливым.
если вдуматься, это было довольно долгою

помнишь, помнишь, каково это было — ждать новогоднего праздника ещё за целую вечность до того, как выпадет снег, в том городе снег выпадал и таял, становясь грязью, мешаниной под ногами, много-много раз выпадал и таял, прежде чем закружиться хлопьями над ржавыми крышами, над громкими колокольнями, над домами, которые поросли мхом и историями.
ещё задолго до покупок гирлянд в магазинах, ещё за долго до ярких мигающих вывесок, ещё за долго до неизменного запаха мандарин и свежей хвои ты знала, — скоро. скоро праздник. скоро благоухающее нарядное дерево, скоро квартира изменится до неузнаваемости, приукрасится украшениями и игрушками, старыми, побитыми, но такими родными.
уснуть в новогоднюю ночь, чувствуя пальцами ног обжигающую грелку, смотреть в окна, покрытые узорами и замирать от страха снаружи носятся зимние духи и если долго смотреть в ночь, в холодную снежную темноту, они украдут твою душу.
ожидание праздника начиналось когда бабушка заставляла одеть тяжёлую дублёнку и неудобную меховую шапку вместо осенней привычной курточки.
или же с того дня, когда снега наметало столько, что дедушка мог вытоптать твоё имя прямо под окнами дома - через пятнадцать минут его заметало снежной пыльцой. где-то глубоко под снегом спали цветы мать-и-мачехи, чтобы вылезти наружу весной — и ты это знала.
проснуться наутро, быстро пробежать по прохладному полу, не переодев пижаму, не почистив зубы — быстрее туда, где ночью побывал дед мороз, а ты всё проспала, быстрее, быстрее сорвать с коробки бант, отбросить в сторону крышку, разорвать шуршащую хрусткую бумагу и, онемев от восторга, гладить пальцами лицо фарфоровой куклы невероятной красоты.
она казалась мне ужасно красивой. невыносимо красивой. я боялся к ней прикасаться только из-за ощущения собственной грязи по сравнению с белизной её кожи. мои мысли казались мне ужасно грязными по сравнению с бликами мыслей в светло-карих кукольных глазах.
и было холодно ходить по квартире без свитера, сквозняки свирепствовали. пахнущая волшебством ёлка жила совсем недолго. однажды я просто возвращался из школы, и не обнаружив её на привычном месте, ощущал невосполнимую пустоту.
снег. снег не был снегом. снег был неизвестной науке волшебным материалом для снежков и снеговиков, вечером становившийся звёздной пылью.
и ещё постоянно пахло молочным шоколадом. а город был просто необъятным. попасть на другой города было равносильно поездке на другой конец мира. кстати, путешествие магеллана я примерно так себе и представлял - из одного конца города в другой, только по воде.
всё время были какие-то дела, чтобы делать.
мы не знали, что это такое — пустота. пустота. незнакомый звук. неизвестный смысл. не принятый сигнал.
секрет счастья был прост: чтобы папа приезжал почаще, а у бабушки не болели кости.
теперь всё так сложно.
моя собственная вселенная работает по своим правилам. и похоже, они нехило дисгармонируют с общими правилами мира.
не то, чтобы я чувствовал себя ущербным или неполноценным, хотя да, бывает. не то, чтобы я чувствовал себя особенным или что-то вроде того.
я хочу домой. я хочу туда, где всё устроено, так, как у меня в голове.
нет, я не знаю, где это и существует ли это место.
слежу за всеми исподтишка и делаю вид, что тоже в теме.
на самом же деле — даже не знаю языка, на котором они говорят.
и наблюдаю за снегом в стелянных шариках на прилавках супермаркетов - в городе п. затяжная осень.
а на моём любимом свитере, кстати говоря, была вышита рожа рыжего слепого на один глаз пирата с щербатой улыбкой.

от интересных людей фейерверит, искрится, взрывается,
бегается, веселится,
и хочется
танцевать по воде.
от вас только всё прокисает
и пахнет как прошлогодний кефир.
я бы всё бросил, есть идейка
эмигрировать немножко поближе к небу
или, может быть, к океану,
но здесь тоже сто доделанных дел,
непойманных слов, неувиденных фильм.
мне говорят, ты болен, Джек, безнадёжно,
ты требуешь слишком много,
так нельзя.

ну а сколько у вас внутри мёртвых детей? разве так — можно?
ну разве правильно — так?

Если долго не спишь, то люди вокруг тебя, меня, нас становятся бесплотными серыми тенями, сквозь них можно пройти, даже не замёрзнув. Мир закутан в ночь, как в вату, никаких острых предметов типа воспоминаний, тревог или звёзд. Если долго не спишь, наутро кажется, что ты, я, все мы — наконец-то персонажи какого-то мутного фильма, без сюжета и титров, режиссёр ушёл покурить да так и не вернулся, оператор всё время где-то неподалёку, но неуловим и невидим. Раз, два, три, четыре, пять, я не сплю всю ночь опять, курю, считаю квадратные метры мифического дома, ничего особенного, ничего интересного, эй, сценаристы, поднапрягитесь, иначе ваш главный герой вот-вот сдохнет со скуки. В этом общежитии картонные стены и вполне настоящие соседи, которые жалуются, что я слишком громко смеюсь по ночам, наверное, завидуют.

вся фишка в том, что мы никогда не будем достаточно красивы сами для себя.
вся фишка в том, чтобы в любой момент выйти из дома, и вот таким, какой ты есть — босой, некрасивый, чересчур полный или чересчур худой, в грязной одежде и с немытыми волосами, танцевать так, чтобы за тобой шли люди, тоже танцуя.
ну а красивыми и прилизанными кто угодно может выступать, и потому это неинтересно.
попробуй сделать классный спектакль с хреновыми актёрами и минимумом декораций.

Для справки: у меня всё хорошо, хоть и пусто, хоть и ужасно скучно.
Вот так живёшь, живёшь, на полном автопилоте, делаешь какие-то ненужные бессмысленные вещи, потом вдруг внезапно оказывается, что все, абсолютно все люди, относительно которых ты так много писал на тему «блабла, если бы вы попросили у меня сказку, я бы никуда никогда не ушёл», тебе не то чтобы безразличны. Ты даже с трудом можешь вспомнить, а кто они такие. Ну кто они такие. Их имена мне не о чем не говорят. Их цвет глаз самый обычный. Прохожие на улице. Очередные декорации. Неинтересно. И довольно давно. Когда же это произошло. Когда в моей жизни почти никого не осталось. И от большинства я ушёл сам, просто потому что мне было скучно.
Кстати, есть страна, куда приезжают эмигранты, чтобы делать под землёю туннели своими острыми кирками и добывать драгоценные камни. Потом из этих туннелей делают настоящие квартиры, и там селятся люди, в эти туннели посреди пустынь, и готовят там себе еду, читают книги, пишут письма.
Экскимосы использовали фрагменты скелетов китов, чтобы делать свои ледяные иглу. Представьте. Когда-то кит плавал по холодному морю, глазел по сторонам, а потом становился всего лишь каркасом чьего-то жилища.
Наверное, всё же стоит бороться с ленью готовить себе еду, чтобы хоть изредка питаться не только яблоками и йогуртами.
Тот факт, что меня могут выселить в любой момент из-за грёбаной микроволновки вызывает во мне только смутную тревогу по поводу того, чтобы ночевать на улице будет холодновато. И ещё лень собирать чемодан. И, чёрт, где же мне тогда заряжать ноутбук, не говоря уже о других немаловажных вещах.

пожалуй сегодня я наконец уйду из дома, примерно в полночь,
пока спят родители и младший брат читает с фонариком под одеялом мою любимую книжку,
пока ещё молчат волки в лесах и горит огонь в камине.
мои планы на жизнь? вообще-то это секрет, хотя что уж там, мы видимся, кажется, в последний раз
и поэтому я скажу тебе всё.
я хочу украсть корабль у пьяных пиратов, у них в голове только мысли о море и немного — о домашних запахах.
возможно, я пересеку океан, а, возможно, и два. по пути я буду спасать красивых женщин от уродливых чудищ,
я буду подпевать китам ночью, когда они будут петь свои странные громкие колыбельные песни.
я буду коллекционировать тоску матросов по родной земле и когда мои карманы будут полны тоски
я причалю к южной стране, где ограблю парочку банков и расстреляю пару десятков преступников,
потом я сяду на сумасшедшего бешеного коня и ускачу к ковбоям. они примут меня как своего и дадут мне ранчо, лассо и классную шляпу.
ведь у ковбоев такие прикольные шляпы. я буду жить у них, пока узор звёзд на небе не изменится ну или хотя бы пока не заработаю на своё ранчо.
затем, возможно, я стану русалкой и стану приманивать моряков пением, ужасно похожим на ковбойские песни и шелест вереска.
возможно, я стану сквозняком. возможно — лешим.
в общем, кем-то сказочным.
потом я отправлюсь в бар на другом конце мира и буду цедить сквозь зубы виски, а бармен будет улыбаться и играть на губной гармошке блюзы по вечерам.
однажды ты забредёшь в этот бар, и, потому как этого будет требовать вежливость, а мама-папа тебя хорошо воспитали,
ты подсядешь ко мне.
и я наконец возьму тебя за руку.
и тогда боги гордости, плюнув на эту самую гордость, от радости станцуют, обнявшись, буги-вуги,
смотря, как переплетаясь, образуют самый прекрасный узор, наши руки.
и тогда, наконец, я смогу разрешить усталости взять верх надо мною.
ведь за три тысячи лет так устаёшь постоянно дышать.