Ты говоришь, что нынче весна какая-то неправильная, что везде грязь вместо талого снега, что птицы тоже все грязные серые, что ты говоришь со всеми людьми на языке, который им незнаком, а поэтому никто-никто-никто, это слово словно треск жести, тебя не понимает, и понять не может, но ты гордишься этим, задираешь нос, говоришь мне, что даже я глупая и ничтожная, и мне ни за что не понять тебя, такого великого, умного и непонятного, говоришь, что учёба вконец заела, что крысы крадут у тебя идеи, что в твоём чулане пахнет чернилами и старыми заезженными истинами, но ты же великий и умный, и ты, дескать, пишешь бестселлер.

О да, теперь же никто ничего кроме бестселлеров не пишет, кого ни спроси — обязательно пишет книгу, которая попадёт в каталоги мировой классики, а  потомки этого «любого человека» будут прославлены во веки веков. Эх, знали бы вы, что такое «во веки веков», знали бы вы, как славно сидеть на подоконнике и дышать воздухом со вкусом весны, как славно писать сказки, не потому что ты, дескать, талантлив, гениален, а просто потому что они прилипли к обратной стороне твоих век, и если ты их не напишешь, то больше ничего не увидишь, кроме них, а кому же охота одни и те же сказки наблюдать целую жизнь?

И вы такие взрослые умные, гениальные, а я маленькая, жалкая, ничтожная, наивная со своими детскими сказками и плохо рифмованными строками, да только я высовываюсь из окна поезда, здороваюсь с каждым улыбающимся человеком, вдыхаю воздух со вкусом весны и, знаете, мне всё равно, как-то, что обо мне никто не узнает, и бестселлера я не напишу. Только это всё меня не заботит, потому что у меня есть волшебная палочка и я знаю, где живут драконы, мне этого хватает, чтобы улыбаться незаметно и смотреть пастельные сны.

Ты говоришь, что дома опять не ладится, что отец постоянно напоминает тебе, какой ты тупица и бездарь, что тебя часто обзывают обидными словами, что мальчикам нельзя плакать, и твои слёзы щемят тебя изнутри, и не дают чему-то важному выйти наружу и погулять, поглядеть на фонарные столбы и попеть песни о луне и родниках, что любить - это глупо, а ты умный и ещё всем покажешь, ох как покажешь!

 

Знаешь...

 

Мне хочется сказать тебе. что пройдёт много-много лет, так много, что даже не знаю такого числа, чтобы сосчитать их, но ты умный и великий будешь ещё жить, будешь топтать землю, и все прекрасные цветы на ней и всех жучков, паучков и милых божьих коровок, ты будешь сердиться на комаров, будешь включать на ночь телевизор, чтобы казалось, будто кто-то есть рядом с тобой в комнате, будешь ненавидеть потолки, будешь пить кофе по тысяче раз на дню, и ощущать каждой молекулой твоего гниющего тела, разрушающегося секундой за секундой, какой же ты ничтожный и маленький и фальшивый, и сколько ещё таких было до тебя и будет после тебя.

А мне надоест своё дурацкое тело, и я брошу его, когда буду ещё совсем молодой, потом моя душа вселится в старую, ободранную, немытую собаку со слезливыми глазами и стоптанными лапами, и я в теле собаки буду спать у твоего дома с соломенной крышей, а ты будешь подкармливать меня дорогой колбасой, и какое же это чудо! — ощущать теплоту твоих рук, мягкие нежные прикосновения к свалявшейся шерсти.

Или хочешь, я сольюсь со сквозняками, буду ненароком целовать тебя в лоб, такого немощного, расстроенного тем, то ничего не добился в этой распроклятой жизни?

Или хочешь, выучу все языки планеты, в надежде, что один из них — это

Читать далее...

Под снегом спят мыши.

Мыши маленькие, мягкие комочки серой шерсти, у них ледово-голубые глаза и нежные розовые лапки. Мыши спят без снов, над ними покров из снега, снег, словно белая вата, пушистый и тёплый. Снег — это покрывало из кристаллизированных надежд. Снег — замёрзшие слёзы. Снег — это безнадёжность, снег этот навсегда, а значит, до этой весны.
Каждой вечности свой срок, небо устало так много отдыхать, солнце хочет светить, всё примеры в тетрадях заканчиваются простым ответом: тепло, все длинные бессмысленные разговоры заканчиваются тем, что вы устали скрываться и притворяться не теми, кто вы есть на самом деле, вы кидаетесь через стол, чтобы взять кого-то за руку, и это нисколько не постыдно, и на секунду в груди замирает хрупкой птицей сирин, к которой приставили дуло Калашникова к голубому виску, замирает предчувствие: сейчас-ещё-одно-королевство-вдребезги, потому что радио вопит о том, что человек не_любит, все облака на небе рисуют эту фразу, горько-привычную, все знаки дорожные указывают прямо: прочь, все картины брезгливо смотрят на тебя и покачивают головами: ну-кто-ты-такая.
Только чудеса ещё бывают на этом свете.
И он не сбрасывает твою руку с твоей, наивная измученная девочка, лучше пойди возьми тряпку, его сердце из льда, кажется течёт, и быстрее, а то потом соседи не поверят, что на самом деле, не кран потёк, просто весна, просто ответом на алгоритм жизни служит разорванный круг, кто-то должен остановиться и не делать другому больно, напиши с него икону, девочка и ставь свечки возле неё, теперь он твой новый волшебник, и главное, не вспоминай, сколько там было их до него.
А мыши спят.
Но тем временем трава ярко-зелёная и смелая, начинает будить мышей, корни яблоней заплетаются вокруг их тел, толкают их, говорят: 

— Пора, пора...

За одну ночь снег уходит быстрыми потоками грязной воды с отражениями серых мышей и первых листьев и стеблей травы по каналам, по дворам, по дорогам и трассам прочь из города.
И тогда где-то в горах просыпается великан, протирает недовольно глаза, щурится на не в меру яркое весёлое солнце и, пока ночь, пока никто не видит, идёт к городам, становится на окраине цивилизации, достаёт флейту из кармана.
Музыка похожа на лунные зайчики, музыка-гипноз, музыка-наркотик, музыка-навязчивость, музыка-гармония.
Мыши покорно серыми стаями идут по свежевымытому асфальту, преданно смотрят на крысолова.
Крысолов, крысолов, возьми меня собой, я выучусь играть на флейте и буду вторить тебе, крысолов, я полюблю мышей, которые потом разбегаются по пропитанным солью кораблям и всю жизнь проводят в такт волнам, я буду сидеть у тебя на плече, возьми меня с собой, великан-крысолов.
Только той ночью волшебной я сплю крепко и безмятежно, вижу во сне серые паруса, слышу писк мышей и дивную музыку, проснувшись, корю себя за то, что заснул так невовремя, смотрю, не щурясь, на диск вешнего солнца и завидую тебе, девочке, которая верит, что нашла своё место в этом странном мире, хотя ещё тысячу раз сорвётся с места, разрежет небо, пробежит по глади воды и будет плакать в лесной тиши.
Но сейчас, девочка, весна, сейчас, девочка, верь, верь до боли в уголках рта, и будь счастливой.
 

 

Кажется, она жила всегда в каком-то отдалении от всех, и от себя особенно, вернее сказать у Музы своей немой и хромой на попечении. Её дом стоял на самом высоком холме, её небо всегда лежало на гладкой спине и показывало, улыбаясь ей, как расцветали подснежники, какими бывают травы нежными, учило её разговаривать с птицами и в сердце на всякий пожарный, от взлома и потопа ненужных чувств вставлять вольфрамовые спицы. Кажется, у неё в глазах вечно были рассветы, и не было никогда нужных ответов, сомневаюсь, что она верила в Бога, к ней в гости ходила часто тревога, они играли со словами и однажды совсем нечаянно букву «Р», (вот совпадение!) сломали. Кажется, она часто волков кормила старыми письмами и жаловалась, что ей более никто и не пишет. Волки смотрели на неё преданным взглядом, письма не ели, они были пропитаны ядом, и читали её мысли, светлые, как лучики солнца, похожие на смесь иллюзии и сна. Кто, собственно, была она? И как попала в место, живое миллионы лет назад?..
Её небо научило общаться с птицами, терпеть в сердце боль вольфрамовых спиц, научило выгуливать мечты по утрам и поменьше попадаться в собственных желаний капкан.
Но сколько б она не жила в уеденении, всё чаще ей казалось, как мне сейчас кажется, что каждый день и каждый миг, кто-то думает о ней, и кому-то она всё же нужна, со всеми её нелепыми историями, со всей её неизведанной территорией, всё чаще от плена (а может, и тлена) памяти прежних жизней становилось труднее дышать, и никак не могла она припомнить, чем заканчивались её жизней сказки, и как много было у неё старых заплесневелых масок.
Кажется, она каждый вечер выходила на крыльцо, она задирала к звёздам лицо, и всё ей казалось (вот как мне сейчас кажется), что в каждый миг, в любой день, бесшумно как тень, проскользнёт сквозь ночь корабль с алыми парусами, разрезав кормой небеса.
Бедняжка, она начиталась глупых сказок, и поверила в чудеса!..
(Вам должно быть её жаль, она верила, что кто-то за ней прилетит на корабле, и они будут жить долго и сча..., только дети, имейте в виду, своё счастье нужно самим выбивать у фатума, богов и ещё чёрт знает кого, не полагаясь ни на корабли, ни на побеги вешние из ввлажной земли, ни на разговоры с птицами, а тем более если в сердце вольфрамовые спицы).
Кажется, ей сейчас далеко за сотни вечностей, и она всё ждёт, как корабль с алыми парусами разрежет кормой небеса, она не может даже умереть, слишком жива в ней эта мечта.

— Не веришь людям, не веришь в себя, в Бога, замкнутая и закрытая, пытаешься казаться циничной и злой, и... чёрт возьми, кто ты?
— Я усталый больной ребёнок. Мне очень страшно. Подари мне сахарную вату. Покажи мне небо.

Читать далее...

Человек, жизнь которого находится в макрокосме
не может сосуществовать
с человеком, жизнь которого находится в микрокосме.

Это как параллельные измерения. Как только сделают переход от одного к другому, сразу увидимся и вырастим ещё одну чёрную дыру.

ps. роботы снятся к напрасной победе.

— Заберите меня, заберите меня отсюда.

Ты идёшь по крепкому снегу, весеннее солнце отражается от него и слепит глаза. Крыши обнимают небо проводами, голуби вьются вокруг них, целуют трепетно  тарелки железные, ржавые. Весной и не пахнет, весна не идёт, а ты всё равно понимаешь, весна, только, наверное, по частым взмахам чужих крыльев.

 

— Заберите, заберите меня отсюда.

 

Глубоко под землёй живут странные существа, у них чешуя вместо кожи и перепонки между пальцев, они плавают в грязи и имеют жабры, глаза их большие и чёрные, и они никогда не видели ни весны, ни неба, они живут в канализации, на островах мусора, готовят себе еду из чужих отбросов и могут передвигаться по трубам. Их мало, они никогда не объявят твоим соседям войну, но ты знаешь наизусть все их песни на ночь, ты слышишь, как журчат голоса в струях воды в твоей ванной, они говорят:

 

— Ты наш, уйдём с нами.

 

Но ты мотаешь головой и снова и снова произносишь слова незнакомого тебе языка, пытаешься выглядеть как люди, пытаешься жить как люди. У тебя нет жабр и чешуи — но они чувствуют, что для людей ты чужой и по ошибке принимают тебя за своего, не лазай по туннелям метро один, они утащат тебя в свой дом, они будут учить тебя плавать, пока ты захлебнёшься в грязи.

 

— Заберите, заберите меня отсюда.

 

Тут звёзды видны не каждый день, тут за одной маской тут же скрывается друга, тут жгут прошлогоднюю траву, как будто у неё нет права на жизнь.

В горах живут создания с прямым взглядом, кожистыми крыльями, бесстрашные и властные. Может, ты из их рода? Но ты не любишь высоту, никогда не испытывал азарт или риск. А знаешь, как они учат детей своих летать? Сбрасывают их с горы, а кто не расправит свои кожистые чёрно-серые крылья — тот недостоин жить, тот разделит смерть с ветрами. Они тоже зовут тебя. Ты ненавидишь ветреные дни, когда их мольбы прийти к ним слышны особенно чётко. Но если они тебя сбросят, ты не сможешь оказать своё право на жизнь — и ты знаешь это, ты плачешь по ночам в подушку от безысходности и стыдишься этого. Нельзя, нельзя плакать на людях, а плакать при самом себе ещё постыдней, только ты — везде чужой, ты не умеешь вырезать окна в другие миры, и следы морей высыхают под утро на подушке.

В каждом огоньке живут духи огня, они страстные, они игривые, ты не можешь оставаться один на один с огнём — они манят тебя, ласкают твои пальцы, лицо и шепчут:

 

— Ты — чужой здесь, идём к нам.

 

Да только как объяснишь им, что от их ласк остаются ожоги и если ты дашь огню поглотить себя останется лишь пепел, серый и бесполезный.

Ты не принадлежишь ни к одной из этих каст, а уж тем более к

Читать далее...

Пойдём обрадуем птиц кормушками,
Они нам верят, не их перья в подушках.
Но небом птичьим смотрят наши сны,
Как, говоришь, тебя зовут просто Ты?

Ты,
Веришь, что пришла весна?
Ты,
Меряешь шагами облака?
Ты сам —
Раненая птица,
С тобой наверное
Страшно будет проститься...

Не Библия и не Коран
Завещали расставаться.
Смех и дожди,
Так славно-скверно
Роликовые коньки
И мир в придачу
Это обещано нам.

Крошки хлеба
Им помогли,
Ты меня не жди,
Вот слово на удачу.

Но птичье небо смотрит наши сны,
И шепчет тихо: «Его зовут просто Ты».

Так славно-скверно
Роликовые коньки
И мир в придачу
Это обещано нам.

Наверное,
Бесценный дар
Умение кого-то ждать.
Не Библия и не Заветы
Советуют доплыть до лета.

...Ты сам —
Раненая птица.
С тобой —
Ты — тихий прибой
Было страшно проститься.

Но ещё страшней
Всех потерь, всех теней
Не дождаться.

листопады-снегопады-каплепады-звёздопады-листопады

дети, вы нашей постоянности рады?

 

Весна идёт мягкой поступью, балансируя на перекладине между «уже» и «ещё».

Мы стоим у открытых окон, от земли веет новой травой и нежностью первых цветов, небо золотого оттенка. С этой весны солнце, вопреки всем законам, будет всходить на западе, этой весной ландыши будут вырастать на крышах, этой весной мы в лужах с отражениями нас самих запрячем слёзы по кому-то, ушедшему безвременно.

И никто никому не признается, что у кого-то в груди потёк кусок льда с чертополохом внутри. Холодная вода вытечет вся, останется лишь аромат сухого цветка и трепыхания больных лепестков.

Мои цветы — цветы траура, лежат себе в старых книгах и ждут, пока их отпустят на волю, как сизых голубей. Голуби нынче безумны, они мечутся, всполошенные сотней новостей, сотней дел, которые ещё предстоит сделать.

Ветер Ист-Ост рассказывает о морях, уже начинающих высыхать по самому краю, милиметр-сантиметр-метр, удаляясь от песчаных побережий, оставляя крабов гнить, а старые пирсы скучать в одиночестве. Когда-нибудь дети выйдут на один из них, и, спустив вниз ноги, обнаружат, что нет больше сияющей глади воды. Но это ещё когда! А пока ветер доносит до наших губ пряную горечь морской соли, и раковины пыльные на полках пока что не оглохли.

Кто пил сыворотку снежинок - коктейль искренности, доброты и веселья, а я капля за каплей глотаю экстракт нарциссов, смесь лжи и восхищения. Кто-то скажет: противно, я, улыбаясь тихонько горизонту из лилово-бордовых лоскутков, с прожилками крови, говорю: вкусно.

А где-то там, наверху, ангелы-хранители, безответственные шутники, балуются, и сыплют звёзды на нас, мы загадываем желания, а после ночью нам только и снится, что звёздопады случайные, да близость чей-то ладони, а чей и разглядеть не успеваешь, у ангелов заканчивается желание одаривать нас осколками маяков и павших душ, они срываются с облаков порывами желчных видений и держат курс на Чернобыль, проведать больных собратьев, посмотреть, не даровал ли им Бог здоровья или так, и прячутся они в лесах, изуродованные, со слипшимися ртами и полуослепшие.

Бедные, бедные ангелы, больные радиацией и равнодушием людей!.. Мы всё больше теряем с вами контакт, и всё больше в магазинах марионеток с нитками, каждый хочет быть кукловодом, а тех, кто не хочет, можно укладывать в коробку, обложив ватой и обещаниями вернуть когда-нибудь (когда-нибудь = никогда) на привычное место на кровати с покрывалом, расчерченным молитвами нечистым силам.

— Так много думаешь об ангелах, что можешь книгу написать.

— Книга будет называться: «Крылья ангелов, и как их лучше всего готовить».

Весна, за ней, укрытое бронёй с шипами дождей слабое лето с ласковыми руками и сломанными часами.

— Сколько, вы говорите! Да нет же! Посмотрите на мой циферблат, точно половина вечности, не спорьте со

Читать далее...

Это цитата сообщения Москит Оригинальное сообщение

Ad astra. Кусок неба.



26 ноября 2008 г.
Кажется, это именно то, чего мы так дого ждали. Событие, которое затмит своей беспрецедентностью Филадельфийский эксперимент и раздутую жуналистами "тайну Розвелла". Тем печальнее, что знают о нём только 95 человек, да я, обязанный задокументировать период пребывания его здесь. Когда материалы будут опубликованы, всё очарование может потеряться... А, чёрт подери, отставить.
Объект привезли сегодня утром. До этого момента я отчаянно пытался разузнать, как он хотя бы выглядит, но пустили только двух генералов да одно научное светило, не понимающее толком, чего от него хотят.
Я попытался разговорить одного из охранников.
-Да что там... Выглядит, как Кусок неба, - ответил он.

29 ноября 2008 г.
Я наконец-то его увидел. Его? Её?
Мне запретили с ним разговаривать, вооружив диктофонами трёх моделей. Но ведь слушать-то мне никто запретить не может...
О, это страшное ощущение. Это существо - кусок неба, дитя звёзд, подарочек из необъятной Вселенной - как хотите, оно говорило с нами. "Расслабься и постарайся думать о хорошем", - предупредил меня заранее один из учёных. Но я же не знал, что оно...
...начнёт выкачивать мысли из моей головы.

Когда люди причиняют боль кому-либо - это очень странно. Когда они причиняют боль и получают от этого удовольствие - это странно вдвойне. Может, эти существа уже давно и не люди?..

Я продержался весь сеанс, пока гость "говорил". В столовой просидел с каменным лицом. А разрыдался только в своей комнате.

4 декабря 2008 г.
Я мучался ещё два дня с диктофоном в дрожащей руке, пока не разгадал одну из тайн существа. Ничего оно не "выкачивало" у меня из головы, и вовсе не мои мысли зачитывало вслух. Оно просто видело нас насквозь, как будто его бездонные глаза посылали в нашу сторону пучки рентгеновских лучей. И все - я, смущённый толстый генерал и растерянный учёный - думали, что это именно о нём.

Каждое окно светит своим светом. Что делать тем, у кого нет свого окна, а значит, и света?

Существо понимало, как глубоко несчастно человечество.
Но Господи, как красиво оно об этом говорило!

14 декабря 2008 г.
Оно скучает.
С недавних пор его монологи перестали быть проекциями наших, людских мыслей.
В них стало проступать что-то чужеродное, но тем не менее притягательное. Я должен был бы вздохнуть спокойно - ведь оно перестало напоминать мне о моих собственных несчастьях, но эти неземные слова пронзают до костей.
Я не знаю, где его мир, и похож ли он на наш.
В одном я уверен - там тоже существует страдание.
Оно скучает по дому.

31 декабря 2008 г.
И всё-таки это парадокс - внеземное существо понимает людей лучше, чем мы сами.

500 г. цинизма
3 кг. язвы
35, 6 г. равнодушия
4,4 кг талого льда
безмерная глупость в сочетании с высоким интеллектом
6,5 кг. высокомерия
щепотка желчи

Очень точный рецепт, не правда ли? Да, и вот ещё - если за пределами нашего мира есть какое-то подобие X- и Y-хромосом, то Кусок неба - точно девушка. Потому что только девушка, когда на неё направлено множество чужих и электронных глаз, может сочинять стихи, такие прекрасные и горькие, такие - не от мира сего.
Хотя неужто нам хотелось бы, чтобы пришелец стал доказывать теорему Пифагора?

13 января 2009 г.
Некоторые из работающих над нашим проектом стали замечать, что я теряю связь с реальностью. Парень из лаборатории выловил меня, когда я пытался проникнуть к существу в неположенное время.
-Послушай, я понимаю, что эта звёздная штуковина довольно забавная, - начал он, - но она покупает тебя с потрохами. По дешёвке. Ловит на крючок с насаженными на него вычурными словечками.
Я замотал головой, хотя доля правды была в его словах.
-Нельзя терять почву под ногами, неважно, общаешься ли ты с космосом или самим Господом Богом. Это совет тебе. А им на их планете тоже неплохо было бы прислушаться - а то ведь создаётся впечатление, что наш первый гость из иного мира двинутый на всю голову.
Он открыл дверь и клоунским жестом указал на существо, будто чтобы доказать собственную правоту. Но улыбка быстро сползла с его физиономии.

Чёрные голуби слепнут от солнца. Их копоть притягивает беспощадные лучи. Снег не поможет. Белый цвет невинности не поможет. Мы - чёрные голуби, мы - всегда по отдельности, мы всегда независимы.

Я знаю, он не любил сюда входить. Он был слишком материальным для её мира.

?? ??????? ???? г.
Читать далее...

Не доверяй никому. Не привязывайся ни к кому. Но привязывать ты можешь к себе, предусмотрительно выставив на душу заманчивую табличку «Не привязывайтесь и не привыкайте ко мне. Чрезвычайно Опасно!»,

которая очень привлекает людей, считающих её за искреннюю заботу.

Не люби никого. Будь верен себе. Только себе.

Предают же абсолютно все кроме тебя самого.

 

И тогда однажды, когда ты проснёшься, будет неудобно лежать на спине.

Два белых крыла, прекрасных белых крыла вырастут у тебя, и ты долго будешь тереть глаза, глядя в грязное от скуки зеркало, не в силах поверить. Белоснежные, блестящие, сильные и, о чудо, твои собственные крылья.

Назови их «крыльями свободы», назови их «крыльями одиночества».

Ты всю жизнь мечтал летать, тебе подарили крылья боги за все тобой пройденные дороги, усеянные бутылочным стеклом, (ты сам бил бутылки цвета изумруда голыми руками и сыпал перед собой стекло, ты любишь вид крови, ты любишь вкус собственной крови), за всё твоё одиночество (ты запер замки и обнёс дом высокой  острой решёткой, чтобы никто не проник, ведь все такие плохие, все только и жаждут только одного — убить тебя), за все твои ненаписанные книги («Да кому оно нужно? меня никто не понимает, меня невозможно понять!») за испорченное зрение, за холодные будни, за свинцовую тишину, за невысказанные признания, за все отвергнутые тобой жесты дружбы и чего-то ещё большего. За запах потухших фонарей, за блеск недостижимых наград, за все твои старания и шрамы, за телефон, давно сломавшийся от затяжной меланхолии в пыльной коробке, за кукол, что всегда верны тебе, единственному хозяину, за то, что не можешь вдохнуть новую весну, за то, что в  твоей жизни только вечная осень, за то что в твоей жизни только глупые и нелепые сны, за что не знаешь, что такое настоящая боль, за всю фальшь, фарс, талант обманывать, талант забывать, за все засушенные листочки золотого цвета солнца в старых неинтересных книжках, за то к морю ты не желаешь, за то, что никого не слышишь, за что не веришь, не ждёшь, за пустоту всю.

 

Тебе подарят крылья.

Лети, ты свободен! Лети, ты снова одинок! Лети, перед тобой целый мир! Ты же так хотел целый мир в подарок, получил настоящие крылья.

И пусть дети наперебой кричат, оторвавшись от своих тихих игр:

Какая большая птица!

пусть ослепшим кажется, что комета по их тёмному покрывалу плывёт, пусть взрослые почтительно улыбаются:

Ангел (о наивные, человек с крыльями, не есть ангел!),

пусть оглохшим всё мерещится шелест белоснежных перьев и твоё прерывистое дыхание,

пусть безногие будут мечтой с тобой, пусть солнце будет завидовать тебе.

Читать далее...

Она сидела на стуле из красного дерева, одетая в платье из сочной, брызжущей красками листвы, увитое местами белыми и желтыми цветами, за подолом которого сразу вырастала и распускалась мать-и-мачеха, когда он волочился по земле. Кожа её была бледной, виднелись вены, в которых шумели весёлые прибои тысячи пробуждающихся морей, шли золотые дожди, под её кожей гуляли облака, изнутри щекоча и вылезая из пор крохотными росточками. У платья была своя жизнь, оно то становилось переливчатым, как перламутр, то нежно-розовым, как лепестки сакуры, то поражало буйством красок, выходившим далеко за пределы палитры радуги.  На её лице было нарисовано нетерпение, руки сжимали веер из разноцветных перьев птиц счастья, глаза, в которых прятался голубой апрель, были чуть прикрыты, она улыбалась, излучая солнечное тепло и надежду. Дверь была всё ещё закрыта, но она чувствовала, что вот оно, её время и сейчас она выйдет наружу во всей своей красе, ловя восхищённые взгляды и слушая нежное щебетанье птиц.

За дверью слышались шорохи, возня, недовольные крики и все остальные признаки суеты.

Наконец, всё более менее замолкло, и послышался только голос старшего толстого гнома.

— Всё готово? Проверка?

— Проверка! — ответил ему многоголосый гул.

— Почки начали выпускать листики?

— Да!

— Птицы вернулись?

— Да! Они уже гнезда свили, а некоторые, уже и птенцов ждут!

— Отлично! Снег растаял?

— Почти полностью!

— Хорошо! Люди переоделись?

— Да! Девушки в лёгкие светлые платья, юноши в белые рубашки и широкие штаны!

— Хорошо! Дети рады?

— Да! Дети все на улицах, играют и смеются!

— Крыши открыты?

— Да! Крыши открыты для влюблённых и всех искателей приключений и любителей высоты!

— Хорошо! Небо отражается в лужах?

— Да!

— Какое небо?

— Лазурное, радостное, искрящееся!

— Отлично! Солнце вышло? Вы разогнали

Читать далее...

Мы сидели с ней на качелях, я дышала порывами летнего душного ветра, смотрела как он гоняет песок по двору, как жалка чахлая грустная трава [Север], как пустынен двор этим летом, так пусто, но город не вымер, город жив, просто его бросили, в который раз бросили, пообещав вернуться, город ещё шевелит жилами-проводами, город мигает по ночам пустыми квартирами, провалами глазниц без цвета, у меня тоже глаза без цвета, я не помню цвет моих глазах, помню только, что их все глаза меняли свой цвет на протяжении всей своей жизни, помню, что они сами менялись всегда, и потому  я уставала хоронить их прежних, они были нужны мне прежние, а их не было больше. А, может, я притворялась просто? Играла в куклы, выдумывала, как всё могло бы быть, выдумывала, кого убить, кого пощадить, кто здесь во дворе, кто ушёл, выдумывала всё новые мирки, а потом выбрасывала их в мусорку вместе с плохими детскими рисунками. Почему плохо? Потому  что по-детски, потому что неумело, потому  что не умела, верила, наивно верила, наверное, только тогда жила по-настоящему. Как я могла всё это помнить, если ничего тогда ещё не произошло? Просто песок, спокойный город:  блохи-люди уехали в отпуск, перестали тыкать грязными пальцами в чувствительные стены, антракт, сегодня на сцене зрители.

Я сидела на качелях, а она сидела рядом на скамейке и пыталась накормить куклу. Кукла кушать не хотела. Кукле было жарко и тесно в её мятом платьице, ботинках, из которых она выросла. Прости, кукла, нет бумаги - нельзя нарезать бумажных денег, чтобы купить тебе лёгкие босоножки на лето, лёгкое платье из хлопка, краска, как скорлупа, слезает с неумытого лица, кукла...

Она подбежала и уселась на свободное место качели. Пару минут мы обе молчали, рассматривая голубое небо, беспокоя песок и лениво перемещаясь в пространстве. Вперёд-назад, сегодня мы одни. Положи куклу в коробку, она нам завидует, вдруг она решит сделать нам больно? Я боюсь её, положи её в коробку, если нет денег на новые босоножки. Позавчера вечером вот в таком же соседнем пустынно-песчаном дворике убили похожую девочку, тоже худую и смелую, она убежала из дома, а её убили, нашли её через полчаса, её мать не может теперь говорить, убийцу ищут… Кто мог изуродовать и убить ребёнка? Ищут, ищут ищейки в голубых одеждах идут по следу, город маленький, никому не скрыться. Зачем убил, кто…

— Знаешь я подумала... — а голосочек звонкий, тоненький, косички топорщатся в разные стороны, ладошки с коленки исцарапаны, на лице россыпь веснушек, подошвы стоптаны, девочка-сорванец, девочка, которая хочет стать капитаном корабля которая ничем не хуже мальчишек, и ещё всем докажет, что она лучше всех, непременно лучше всех.

Не в том, счастье, девочка, чтобы стать всех лучше.

Если подумать трезво, какая разница? Ты исчезнешь, и тебе всё рано будет. Всё равно. Картины в музеях (на них школьники мечтают плюнуть тайком или хотя бы дописать что-нибудь внушительно интеллектуальное), книги в магазинах (да не понимают они тебя! что ты бьёшься?), [да если признать правду, то ты просто бездарна, и нет катастрофы никакой, всё написано до нас, всё записано до нас, уткнись в потолок, смотри личные сны] или же безымянный памятник и компания сторожа по ночам:

— А кто тут лежит? 

— Да разве ж я всех припомню?

 

Тебе-то всё рано будет. Не рвись ты в небо, просто постарайся сейчас быть счастливой. Хотя ты и так

Читать далее...

люди окончательно сойдут с ума,

когда у них появится возможность

сидеть в иллюзорных мирах:

дышать любимыми ароматами

находиться рядом с теми, кто необходим

слушать морской прибой

...и всё это в выдуманной реальности.

 

куда больше чем

миг от вдоха и до выдоха

куда дольше, чаще, больше и больше

 

я говорю о возможностях

слишком реальных иллюзорных миров

осторожно

затягивает

так,

что забываешь вдохнуть/выдохнуть

осторожно

сегодня фантазии куда лучше и ярче яви

осторожно

сегодня мы спим куда больше, чем бодрствуем

осторожно

управлять собой, где либо-либо

кроме настоящей жизни

как хочешь, куда хочешь

так привлекательно

 

осторожно

это только начало апокалипсиса настоящей жизни

скоро нами всеми завладеет виртуальность

Читать далее...

За что мы любим звёзды?

За их постоянство, неизменчивость.

Нас не было — звёзды светили,

спокойным и ровным,

леденящим чужую кровь светом.

Мы есть — и звёзды смотрят на нас

сурово и требовательно,

испуская длинные лучи света

по направлению в безграничный космос.

Нас  не будет, а звёзды останутся

укорять других в их неискренности

 

Люди не будут похожи на звёзды,

люди — существа,

перестаивающиеся

до самой их смерти.

 

ещё раз о поедании жизненно важных органов

 

Своё сердце лучше кушать тёплым,

пока оно ещё нервно пульсирует теплом на тарелке

с нарисованными тюльпанами

Когда оно остынет — вкус будет чуть кислым,

привкус железа исчезнет,

останется лишь лёгкий аромат гниения,

начинающийся где-то в глубине органа.

Запивать лучше собственной кровью, густой и ароматной.

Сердце режется легко.

Читать далее...

...А потом он подсел ко мне, погладил ласково по голове и говорит:
— Вы ещё будет. Весна придёт, в лужах будет отражаться небо цвета ультрамарина, в воздухе, свежем будет пахнуть ванилью, новые листья вместо старых бинтов, нежные цветы на грязном усталом асфальте, и из коконов выйдут бабочки, маленькие, белые и прелестные, а по небу облака, пушистые и огромные, цвета первых подснежников, и новые сказки пробьются из-под толстого слоя пыли, и жечь траву никто не будет, потому что никому не нравится запах крематория, а новая и так пробьётся.
Я тогда посмотрела на него, отставила кофе на подоконник, придвинув к холодному окну с налипшими снежинками, и сказала:
— Ты всего лишь воображаемый друг, зачем ты мне врёшь в лицо?
Он сразу растерялся и забормотал что-то неясное. Я взяла нож и ударила его прямо в сердце, чтобы не врал больше. Он растворился в воздухе облачком дорожной пыли.
Но я знал, что он ещё вернётся. Всегда возвращался. В этом минус воображаемых друзей — их невозможно убить, они существуют до тех пока мы в них верим.

солнечные трамваи несли меня
по блестящим рельсам навстречу
тем границам цвета охры
куда не долететь
куда не дойти
куда не
солнечные трамваи
спокойно-усталого детства.