Этот мир был придуман, чтобы боги перепутали даты, измерения, показатели погоды, и мы с тобой встретились в этом октябре.
Этот мир был придуман, чтобы мы с тобой лежали на траве и смотрели на облака, похожие на сказочных животных и незнакомые лица.
Этот мир был придуман, чтобы по отдельности один из нас пах темнотой, а другой горным снегом, но вместе мы пахли почему-то летом и тёплыми дождями.
Этот мир был придуман, чтобы в июле мы могли сидеть на ветвях дуба, повязывать ленточки за хорошее настроение друзей, а ночью считать звёзды.
Этот мир был придуман, чтобы мы раз в неделю обменивались бумажными хрустящими письмами и играли в воспоминания (кто-расскажет-воспоминание-почудеснее).

В конечном итоге оказалось, что этот мир был придуман зря, потому что мы так и не встретились, живём в нескольких сотнях миль друг от друга, на улицах обоих — жестокий буран, и если мы всё же раз в три года находимся в одной комнате, то вместе мы пахнем лишь отчуждением.

Они пьют так, как будто горе можно вылечить алкоголем.

Господь наверху играет на пианино,
тонкими пальцами гладит чёрно-белые клавиши,
разговаривает с миром на языке музыки,
а у нас в это время такая погода —
не то, что летать,
даже дышать трудно,
потеряешься в буране —
забудешь дорогу домой,
перестанешь узнавать себя в зеркалах,
и ничего не останется,
кроме как ледяной статуей украшать северные города,
слушая отзвуки прикосновений
тонких пальцев о чёрно-белую поверхность клавиш.

...Когда мы с ангелом пили лимонад в забегаловке на Невском, он сказал мне:
— Каждый раз, когда ты любишь кого-то, его имя записывается на твоей душе. Но душа-то не резиновая. И поэтому чем больших людей ты полюбишь за свою жизнь, тем мельче будет шрифт, которым их имена будут впечатаны в самую важную, самую незаменимую часть тебя. И чем больше их будет, тем незначительнее каждый будет по отдельности, тем меньше места на твоей душе в конечном итоге каждый человек займёт.
А потом он достал из кармана своего клетчатого пиджака мою душу (понятия не имею, как она там оказалась), рассмотрел её тщательно, и прочёл твоё имя.
— Ну, надо же. Всего одно имя. И вроде совсем простое, но как хорошо оно звучит.
— Как шорох полыни.
— Или шум моря в ракушке.
— Оно занимает...
— Знаю. Всё место моей души.

Зачем писать письма, если ты их не отправляешь?
Почему мы гораздо чаще живём во сне, чем в реальности?
Любят ли демоны мюсли?
Одиночество — это как сигареты, да?.. Вызывает расслабление и привыкание?
Кто из твоих воображаемых друзей будет рядом, когда не останется сил придумывать кого-либо?
Почему ты не можешь нормально общаться с людьми? Как нормальные люди — часто и поверхностно?
О чём ты думаешь перед сном?
Как тебя хотели назвать до того, как ты родился?.. Назвали так? Или поменяли решение после того, как увидели тебя?
Неужели ты веришь в свои глупые сказки?..

Много вещей можно делать по инерции. Можно умирать по инерции, можно жить по инерции, можно писать, сражаться, слушать кого-либо, дышать, отрицать, соглашаться по инерции и т. п. Но самая большая глупость, какую только можно сделать — это продолжать любить по инерции.

Когда-нибудь мы уйдём в те двери,
за которыми вечная осень,
мы приручим ветра,
особенно — южно-восточный,
мы сотворим широкие моря,
где духи будут ходить по воде
и творить свои странные чудеса,
ведь в том краю все слепые
видят сочно-
яркие сны,
все несчастные — просто мертвы,
в том краю все люди — любят без меры
собирать звёзды с неба,
ведь за теми
дверьми — вечная просинь,
и запахи волшебства,
там нас ждут верные псы
у порога старинной таверны,
и мы будем небо стаканами пить,
уходить, не прощаясь, в безымянные дали,
разрывая один раз — и навсегда
ту паутинно-противную нить
нашей связи с миром реальным.

Если ты будешь идти чуть быстрее, ну совсем чуть-чуть быстрее, то Земля будет тоже крутиться быстрее, и сутки будут чуть короче, а наша встреча станет чуть ближе, и чуть нервознее будет время, застрявшее между стрелкой и циферблатом.
Потому что я уже шёл, долго шёл к тебе, несколько тысячелетий шёл, я очень устал.
Поэтому я не стараюсь больше раскрутить Землю — я сижу у дороги и смотрю, как падают с деревьев разноцветные листья, и жду, когда же облака начнут проплывать по небу чуть быстрее.

Вечность проходит мимо нас, у неё выступление в цирке, будет балансировать на канате на высоте птиц.
Чужой дым сигарет складывается не в драконов, а только в заезженные штампы,
и в кои то веки, меня не прогоняют.
Шоколад и медовые коржи.
Крупная ссора и неожиданный ответ на письмо.

Нет, всё конечно, зря, только, может быть, не до такой уж степени зря?..

В тебе — пустыня, и во мне пустыня, ни одного живого существа в радиусе бесконечности, так, пара скомканных разбитых самолётов, да обломок стены. Той самой.
И никаких жёлтых змей.
Даже для них всё вокруг слишком мертво.

Совершенная пустота. В нас обоих — совершенная пустота.
Но, понимаешь, в нас разная пустота.

 

тебе, великому и неприкосновенному, уж разумеется,
всё позволено, всё разрешено,
всё вымерено, всё оплачено,
и, конечно, ты можешь что угодно взять от меня, из меня,
но никак не для меня, да и с чего бы это,
что взбредёт в твою тёмную голову, то и делаешь,
кто сегодня радостнее да и звёздней тебя,
того и казнишь,
нет, конечно, ты бери у меня всё, что вздумается,
но вот это дрожащее воспоминание,
забившееся с перепугу в уголок сознания,
о том, как ты в пять лет,
кормил голубей с руки,
оставь мне, хорошо?
на долгую грустную память.

 

Если бы я был одним из богов,
я был бы божком тихой, но сильной грусти,
я бы доверил тебе тайну появления на свет мотыльков,
(их делают из живого стекла беспокойные демоны)
я бы купил себе дом у залива,
чтобы вечерами коптить небо не дыханием,
а дымом из труб,
если бы я был одним из богов,
я бы запретил людям вести войны,
(это ужасно глупо),
я бы вписал твоё имя в список тех,
кто вечно счастлив,
потому как они не знают другой власти,
кроме самих себя,
я бы разобрал этот мир на атомы,
и собрал бы снова — но уже совершеннее,
но уже безупречнее,
если бы я был одним из богов.

Она писала сказку ровно год и тринадцать дней.
Я бы не сказал, что эта сказка вышла прекрасной или очень волшебной.
Нет, просто это была странная сказка.

Он жил в доме напротив её, в такой же серой неинтересной девятиэтажке.
Когда он прочёл её сказку, он покачал вихрастой головой и отвёл глаза.
— Не понравилось? — спросила она.
— Не очень, — ответил он.

Она пришла домой, разогрела себе суп, но аппетита не было. Она хотела бы заснуть и проснуться уже кем-нибудь другим, но спать тоже не хотелось.
Тогда она сожгла единственную рукопись сказки в триста страниц в железной старой миске. Резко запахло гарью, бумага корчилась от боли, превращаясь в пепел. Едкий дым поднимался к потолку и оставлял на неё следы.
Она открыла форточку. Краем взгляда она заметила, что у него горит свет.
Она посмотрела на пепел в железной миске, и ей стало страшно, как будто она убила своего ребёнка, которого растила год и тринадцать дней, а потом свернула ему шею.
Она всё же легла спать.

Ночью из миски внезапно появилось сияние, а потом оттуда вылезло три миниатюрных дракона. Она начали летать по квартире, сбивать подвесные лампы и кашлять огнём на покрывала. Когда им это наскучило, они втроём дружно открыли холодильник, оставив на его крышке следы острых коготков, и съели всю колбасу, попутно разлив молоко и выпотрошив пачку хлопьев (о да, она держала хлопья в холодильнике).
Затем из миски полилась золотистая вязкая жидкость. Это лилось испорченное пространство. Оно затопило всю квартиру и принесло с собой аромат смеха. Драконы, выспавшись в заброшенном вязанье, затеяли игру «кто-кого-перегонит-на-разлитом-пространстве». Тот, что был зелёный, врезался спиной в ножку кровати, и автор проснулась. К тому времени пепел в миске стал алым, поднялся в воздух и висел над столом как облако укоризны.
Спросонья, она подумала, что ещё спит, но тут дракон опалил край ночнушки, и пришлось поверить в происходящее.
Она посмотрела на пространство, активно липнущее к тапкам, на часы, которые загадочно указывали стрелками на деление «исправлять», на бумажные звёзды на потолке, что вытанцовывали то ли сальсу, то ли танго, на красное облачко, издававшее звуки скрипки, причём неверно настроенной, и вздохнула.
Три дракончики сбились в единую кучу и смотрели на неё большими виноватыми глазами.
У миски появилось ухо, ухо старика с пучками белых волос, и, кажется, глуховатое.
Выключенный телевизор демонстрировал парад феечек, а радио орало про потасовку волшебников и эльфов в переулке Семёрки.
На стенах то и дело вылезали отростки, подозрительно напоминавшие губы и кривились в недоброжелательной улыбке.
Она взяла дракончиков на руки и с трудом пробираясь через настойчивое пространство, вышла из дома.
Через две минуты она уже звонила в его дверь.

Кажется, он не ложился смотреть сны. Он даже не удивился, когда он заметил троих мифических существ, жующих украдкой рукава её пальто и отвинчивающих пуговицы, такие большие и блестящие, и облачко над её головой, в котором постепенно зарождались молнии. Как будто заранее обо всём знал.
— Ну, и что мне делать?
— А не надо было сказку сжигать
— Но я её для тебя писала.
— Зачем сжигать-то? Просто перепиши. А так ты её убила.

Тогда она села за свою печатную машинку и всю ночь стучала по клавишам, не обращая внимания ни на бардак, учинённый в квартире драконами, ни на алые облака, которых уже хватило не то на три, не то на четыре неб, ни на смешанные запахи веселья и безграничной грусти, от которых то хотелось плясать до упаду, то сжаться в комочек и спрятаться под одеяло.
К утру всё было готово. Тогда драконы растворились в пустоте, пространство уползло в подвалы дома, а облака улетели к восходу.
Бумажные звёзды на потолке встали по стойке смирно, исчезли лишние губы и уши, замолчали радио и телевизор. Наступила тишина.

— Больше я не буду убивать сказки, — сказала она, глядя, как дворник очищает дорогу от выпавшего за ночь сиреневого снега.

и вот я думал, как же мне тебя удивить,

может, мне заставить небо крошить снег
на твои серебристые волосы,
может, мне заставить деревья дарить тебе яблоки,
спелые яблоки от них ещё пахнет осенью и чем-то очень печальным,
может, мне разрисовать твои окна подсолнухами или петь тебе
журавлиные песни,
может, мне выучить язык камней и рассказывать тебе их
первобытные сказки,
может, мне сшить тебе куртку из моих позавчерашних фантазий,
но всё это слишком сложно,
а легче будет тебя удивить, просто отдав концы,
чтобы ты ахнул и сказал:

— о чёрт. а ведь он(а) смог(ла) умереть
не раскрывши рта, не выдавши имя тотема поклонения".

вот неизвестные мне птицы клином складываются,
замысловатое оригами,
собираются вместе, и улетают туда, где теплей,
а мы остаёмся здесь,
хотя наши души в обнимку сворачиваются,
ищут берлогу/гнездо/дупло на зиму,
а ведь тоже бы хотели лететь на юго-восток,
и чтобы слезится от радости,
и быть похожими на осенние ветра,
но, наверное, просто не судьба,
и мы остаёмся отвоёвывать ненужные нам земли
с озябшими душами порознь —
они стенают в промозглом дупле.

Осенью обязательно надо умереть,
чтобы весной заново возродиться.

где-то в космосе есть планетка
с нелепым названием,
она очень маленькая,
вот как астероид,
и там нельзя чувствовать боль,
там её не_существует,
атмосфера непригодна для её лёгких,
пониженный метаболизм.
но я далеко от этой планетки,
и боль потихоньку сжирает меня
день за днём, отрывая себе кусочек,
я ей советую переселиться куда подальше,
хоть бы и на ту планетку,
но боль — она хитрая,
откормленная моей плотью,
мигает глазищами,
щёлкает клыками,
и остаётся,
и будет оставаться,
пока ей будет,
что поесть,
пока буду
существовать
я.

1. Собрать три килограмма летнего облачного неба.
2. Выловить всех птиц.
3. Растопить небо на сковородке, доведя до жидкого состояния.
4. Выжать всю кровь из себя, до последней капли.
5. Заменить свою кровь жидким небом.
6. Литры собранной своей крови превратить в любую вещь по своему желанию.
7. Захотеть взлететь.
8. Позволить жидкому небе в себе соединиться с небом твёрдым,
влиться в сияние восходов.