мы все — дети фантазий полубезумного старого бога, мы все — персонажи его сна. он спит в позе зародыша, завернувшись в пуховое одеяло, смешно причмокивает во сне, сжимает подушку морщинистыми руками, вздыхает и сопит. ему снимся мы, наш маленький серый холодный мирок, мысли каждого из нас, наше прошлое и будущее, а нашим настоящим он просто наслаждается, как наслаждаются хорошей историей. ему снятся наши вкусы, наши перемены в жизни, линии наших судеб, пересечения с другими его подопечными, наша боль и наши страхи, он придумывает наши воспоминания на ходу, а высоко в небе прямо над его головой (в потолке дырка, денег на ремонт нет) плывут пушистые ласковые облака, исчезая в синеве июньского неба. бог крепко спит, его мучила бессонница несколько вечностей подряд, потом ему попалась особо скучная книжка и он наконец уснул, и так мы появились на свет. ему снятся наши пытки, наши страны, наши нелепые войны, наши усталые глаза, наши ледяные руки, наши дырявые души, наши ничтожные проблемы и заодно — их решения, которое никак не приходят нам самим на ум, но скользят в его снах белой дымкой на заднем плане. ему снимся мы, наша мировая тоска, наше необъятное горе, наши анемичные мечты, наш снег как конфетти и как следствие, наш неизлечимый синдром вранья.
бог спит, а где-то неподалёку от него живёт и дышит не пылью, а летом настоящий, не придуманный мир,
но,
нам в нём места нет,
ведь мы — всего лишь дети его сна.

— Я устал.
— Устал жить?
— Устал дышать.

и вовсе ничего примечательного, интересного или захватывающего.
всё то же пепелище, всё же игры с одиночеством: кто больше протянет.

без людей плохо.
но с людьми — ещё хуже.

Вокруг так много людей, я живу с ними бок о бок больше десяти лет, и единственное, что я вынес из нашего общения, это несколько всем известных аксиом: все рано или поздно предают, все рано или поздно уходят от тебя, все лицемерят и все рано или поздно умирают. Рано или поздно к тебе приходит осознание того отрешённого снежного одиночества, будто ты стоишь посреди широкого поля, бушует буран, страшная вьюга, невообразимая метель, небо наспех замазали чёрной гуашью, не оставив ни жилки-облачка, ни зрачка-звёздочки, а ты мёрзнешь, кутаешься в лохмотья, и понимаешь, что никто не придёт, чтобы вытащить тебя из беды. Чтобы избавить тебя от общества самого себя. Никто не придёт, чтобы помочь тебе, потому что у каждого [слышишь, у каждого! абсолютно у каждого, будь то мелкий серенький человечек или великий механизм грандиозного мышления] своё одиночество, своё снежное поле, у каждого внутри свои волки, воющие на луну, похожую на круглую сочную дыню, из тех, что торговцы на юге продают втридешева. И каждый выкарабкивается сам.
Потому что помочь себе можешь только ты сам, хотя иногда всё кажется таким простым: придите, укутайте меня в уютные разговоры, успокойте меня, пообещайте мне будущее с запахами апельсинов, и буду счастлив, я буду улыбаться, петь и танцевать танго на могилах своих страхов. Но нет.
Они все уйдут. Когда-нибудь да уйдут. И ты опять будешь со своими сомнениями один на один. А если нет — то ты уйдёшь. И на это могут быть сотни разнообразных причин.
Все идеалы рано или поздно падают с пьедестала, завещая вкушать вкус разочарования на потрескавшихся губах.
Кто они, кто все эти люди, рядом с которыми ты сидишь, рядом с которыми ты пытаешься жить, рядом с которыми ты [вставь любое по выбору]? Ты знаешь, чем они дышат? О чём мечтают перед сном? До кого они пытаются добежать в постоянно повторяющихся кошмарах, кого им никак не удаётся догнать, потому как из кошмара в кошмар заветный мост рушится, тёплая ладонь ускользает из их дрожащей хватки? Ты знаешь, любили ли они в своей короткой ничтожной жизни? А хотят ли они что-то изменить? Или не замечают того, что все мы как овцы, которых ведут на бойню, все мы подчинены строгой системе? Видят ли они это? Хотят ли вырваться из череды одинаковых действий, мыслей, событий?
Смотри, я возвожу города на листе бумаги, чтобы потом сжечь их, наблюдая, как нарисованные лица корчатся в огненной агонии.
Когда я иду по улице, вслед за мной гаснут фонари.
Смотри: во мне лёд, много льда, Северный Ледовитый океан, засилье айсбергов, но я ничего не боюсь.
Я обрёл свою стаю, хотя она состоит всего из одного существа, и это, конечно, я сам.
Никто их ушедших за море, не вернётся.

И не будет никакой вечной дружбы и вечной любви, если только ты сам их себе не устроишь.
А пока — просто иди на эхо моего охрипшего голоса сквозь снегопад, пока ещё можешь его слышать, ведь я твой сам верный друг, я - человек из твоей головы, инкогнито из пасмурных сновидений с невесёлым концом.

сегодня ты убегаешь,
сегодня ты в спешке собираешь чемоданы,
прощаешься со знакомыми статуями и пегими голубями,
привыкшими к тебе,
сегодня твоё лицо искажает страх,
сегодня ты поёшь и хохочешь, как помешанный,
сегодня ты сгребаешь в охапку все свои мечты,
покупаешь путёвку в другое измерение
и, сидя в поезде, гладишь взглядом кого-то,
кто бегает по вокзалу, повторяя твоё имя словно мантру,
словно волшебное заклинание,
уже завтра ты будешь щелчками пальцев творить чудесатости,
уже завтра ты будешь пахнуть кострами и блюзом леса.

а потом тебя покажут по нашими новостям,
попросят задержать при встрече,

но ты только подумай:
уже завтра ты будешь волен, как ястреб,
уже завтра ты сбежишь
и будешь пахнуть кострами и блюзом леса,
и будешь провожать корабли
колыбельно-морской песней.

горизонт — всего лишь линия поцелуя
земли с небом.

моё
счастье
кормится только с твоих рук.

видишь, ледяная вода в колодце ждёт твоих глотков,
в ней отражаются развесистые изумрудные дубы,
шелковистые травы, беспредельные поля, отражаемся мы с тобой,
лохматые вислоухие ласковые собаки,
бескрайнее небо с клочками облаков,
отражаются сокровенные мечты камней, из которых сложен колодец,
отражаются чьи-то страхи, полуденное солнце
и неровный почерк лета.
иногда отражаются ночные огоньки, тени трепетных журавлей
и письма к старикам, ушедших вслед за закатным сиянием
и уже не вернувшихся.
вода пахнет ландышем и восторгом наивных детей,
играющих в прятки на пыльных тропинках
и лесных полянах.

если будешь пить воду из нашего колодца маленькими
нерешительными глоточками —
почувствуешь
вкус
влюблённости
в весь
белый свет,
а если будешь пить, задыхаясь после бега,
большими жадными глотками,
после умывая ей лицо и руки —
почувствуешь
вкус
мерцающих бесприютных колючих звёзд,
отражающихся в нашем колодце,
когда большая хитрая луна
идёт на убыль.

ты такой тёплый.
ты такой светлый.

— Световой год — это сколько минут-то?..
— Вообще-то световой год — это мера длины, ей меряют расстояния в космосе.
— Я всегда знал, кто расстояние измеряется временем. И чем больше времени прошло — тем больше и расстояние между людьми, тем дальше они друг от друга. От тебя до меня — несколько миллиардов холодных световых лет.

не отвечай на звонки,
если кто-то звонит,
то это непременно не тот,
кто тебе нужен,
не открывай двери,
за ними непременно не те,
кто тебе нужны,
а у меня есть хижина в горах,
что на острове посреди океана,
и если убежать туда и запереться,
возможно, уже не будешь дрожать
при звуке ритма дыхания на твоём пороге,
возможно, уже не будешь разочарован
тем, что опять пришёл не тот человек,
увидеть которого тебе так хотелось бы.

почему мы всегда нужны не тем, кто нужен нам,
духи в ущельях говорят,
что в одной стране бывает и по-другому,
что в одной стране (на краю пропасти)
пахнет туманами и нерушимостью,
и люди умеют дружить так, чтоб навек,
но я думаю, это всё враки,
враки,
тебе нужен кто-то, кто тебя не оставит?
посмотри в зеркало.
я уверен: он — там.

А если я выдумываю мир, то я выдумываю совсем уж невероятный мир,
там все глаза у людей антрацитовые, бездонные и сияющие,
небо лёгкое, пушистое, и если взлететь
(а летать, конечно, каждый там может),
то можно потрогать небо рукой,
а если ты понравишься небу,
то небо и тебя погладит шелковистым облаком.
все женщины словно богини,
все мужчины храбрые воины,
(но, войн, разумеется, нет, и быть не может).
а знаешь, какие в том мире идут дожди?..
дожди из мечтаний, дожди из конфет,
нет, правда-правда, вот чудеса-то, верно?..
в том мире где-то в нижних слоях атмосферы рождаются сны,
чтобы незаметно проникать в дома через щели
и видеться всем спящим,
в том мире дети, как веснушки, —
веселы, беззаботны, забавны
а моря, какие в том мире моря!
необъятные, необширные,
почти как у нас,
только раза в три солоней,
а горы такие, чтобы верхушками достают до звёзд,
и звёзды падают, звеня, как бубенцы,
и люди все совсем свободные,
как чайки или как орлы,
...и книги пахнут шоколадом,
и пахнет счастьем каждый дом
и каждый взгляд приветлив.
а ты ещё спрашиваешь,
зачем же придумываю мир номер восемьсот третий
(без названия),
неужели, чтобы горечь от сравнения нового мира
с нашим, осталась в тебе, и ты была печальна,
словно бутон, который уже не раскроется,
словно русло высохшей реки?..
нет, я отвечу тебе,
я придумываю миры затем,
что при одной только тени надежды,
что где-то это всё действительно есть,
у меня в груди что-то бьётся,
что-то щемит
и что-то смеётся,
и от этого так горячо становится,
так хочется жить,
будто действительно,
где-то
все наши выдумки — реальность.

Пронзительно звонко завопил мобильный телефон на тумбочке, неприятной и громкой мелодией. Существо, лежавшее рядом на кровати, поморщилось, закрыло уши руками и уткнулось в подушку. Но телефон всё не замолкал, требовательно издавая громкие трели. Существо село в кровати и зевнуло, с сожалением подумав о том, что все сегодняшние сновидения улетучились в неизвестном направлении, и всё-таки придётся встать. Оно потянулось за телефоном, поняв, что, звонивший ему не успокоится, пока оно не ответит.
— Алло, — сонным голосом пробурчало оно.
— Алло? Люц, какого чёрта? Ты время видел вообще?
— Время... — задумчиво произнёс высший из дьяволов и посмотрел на настенные часы. Длинные позолоченные стрелки часов равнодушно застыли на делении «время рассвета в аду».
— Опять до трёх утра книжки почитывал сказочные? Хватит дрыхнуть. Врубай солнце в Аду, давно пора бы уже. И давай быстрее завтракай и собирайся, планёрка скоро.
— Ладно-ладно, — Люц опять зевнул.
Рядом с часами был огромный рычаг. Надпись над ним гласила «рассвет в Аду». Могущественнейший из демонов дёрнул из него, и тут же на Земле стало светлеть, небо поменяло свой цвет с тёмно-свинцового на светло-серый. Люди почти ничего не заметили, как вялые мухи, стекались они у входов в метро, у автобусных остановок, на ходу жевали безвкусные завтраки. Кто-то уже ехал в маршрутке, провожая взглядом кавалькады зданий и чахлые деревца у обочины, кто-то пил терпкий кофе из пластикового стаканчика. Кто-то только просыпался и хмурился, кто-то поливал фикусы на подоконнике, кто-то закрывал двери ключами, кто-то уже опять дремал за партами, кто-то читал скучную газету. Мир просыпался, а вместе с ним и люди, и большинство из них давно смирились с серостью и обыденностью, окружавшей их, обволакивающей их, как паук обволакивает неосторожное насекомое липкой паутиной. Большинство из них так рассчитывало на смерть, так ждало её, однако же, не решаясь самим приблизить её, думая, что хотя бы смерть что-то изменит в их безупречной затянувшейся скуке, прервать которую у них не было, не то сил, но то настоящего желания.
Они и не подозревали, что давно находятся в аду, в худшем из всех мест, которые только удалось придумать.
«Снег включить им, что ли» — промелькнуло в сознании у Люцифера, и он нажал синюю кнопку на тумбочке.
Тотчас с неба в людском мире посыпались белые пушистые хлопья. Они оседали на проводах, на крышах, на тарелках антенн, на волосах людей и их ресницах, на тротуарах и кронах деревьев. Снег кружился, снег парил в воздухе.
Кто-то останавливался посреди пути на работу/школу/университет и упивался зрелищем снежинок, срывающихся с невозможной высоты, чтобы приблизиться к асфальту и осесть на нём грязной слякотью: такова участь первого снега.
Солнце светило негреющим неоново-белым светом, падал мокрый снег.
Люцифер надел тапочки и прошлёпал в кухню.
«Интересно, почему это людишки молятся Богу, а не мне?.. Только потому, что они не знают, что я — их начальник? Или им не в прикол возносить молитвы существу с рогами с кожистыми крыльями? Или им не по нраву змеи, мои тотемные животные и моё второе обличье?.. А... в принципе неважно" — подумал дьявол, доставая из ящика картонную коробку и высыпая её содержимое в миску. С виду оно было похоже на человеческие мюсли, но на коробке стояло: «смех медовый».
«Жалко шоколадный смех закончился, последнюю пачку вчера купил мой разбудитель. Вечно ему всё самое лучшее достаётся, и люди его уважают, и смех у него вкуснее. Надо будет попробовать уговорить его поменяться хотя бы на недельку. Уж очень хочется поуправлять не адом, а раем... Ну. или хотя бы чистилищем. Говорят, там весело».

В фонарях живут драконы. По вечерам они светятся. Драконы маленькие, малиновые как облака на летней заре, пахнут зимой и огнём. У них острые коготки, забавные мордочки и блестящая чешуя. Они очень спокойные создания: в отличие от нас, им ничего не надо, кроме как спать днём, а вечером испускать свет и тепло. Ты бы сказала, что они добрые, но в действительности они даже не осознают, что можно существовать с какими-то другими целями.
Нет такой профессии — «фонарщик». Есть только профессия «хранитель фонарных драконов». Это те люди, которые иногда навещают их, изредка приносят что-нибудь вкусненькое (вообще фонарные драконы не особо нуждаются в пище), чистят стеклянный плафон, говорят комплименты и просто благодарят. Эти люди обожают драконов. Если они сами не боятся обжечься, то, наверняка, у них дома тоже живёт такая ящерка, выполняет функции ночника и домашнего животного, сталкивает исподтишка статуэтки с полок и наблюдает за хозяином янтарно-золотыми глазами с узкими зрачками.
Но хранители драконов тщательно хранят свой секрет, одеваются как обычные люди гос. служб, на подробное описание их реальных действий с фонарями и созданиями, обитающими в них, они отвечают, что всё это выдумка и они, дескать, только меняют перегоревшие лампы.
Но мы-то с тобой знаем правду.

... А можно выстрелить вверх.
Пули взлетят, ударятся о серое небо и упадут вниз,
пробьют корку инея, засядут глубоко в замёрзшей земле,
чтобы по весне вырасти деревцами с железными корнями и ветками,
чтобы кто-то набивал карманы патронами, заряжал пистолеты и
опять стрелял вверх.

Теперь понимаешь, почему порох пахнет бесконечностью?..

Играли с богом в покер на души. Я выиграл 5:0.

Долго отказывался от выигрыша, но Бог был непреклонен. Сказал, что у него ещё много запасных. А его душа светится, я поставил её вместо лампы на письменный стол. Теперь читаю дневники за мои прошлые жизни при свете души Бога.

беседы с призраками

Однажды я разочаровался абсолютно во всём и выгнал их дома все надежды. Уже прошло три года, но я до сих пор их встречаю на улицах моего города, как я и думал, после температуры моей уютной безопасной сказки, надежды не смогли уже нормально жить в жёстких условиях ледяного города, где большинство дверей закрыто, где хозяйничают сквозняки, хвори, неизлечимые болезни, они стали беспризорниками, бездомными, жалкими. Мои надежды, (хотя правильнее было бы сказать мои бывшие надежды) худые, замёрзшие, со стеклянными покрасневшими слезливыми глазами, когда видят меня, подбегают, хватают меня за полы плаща, целуют пальцы, валяются в ногах. Плачут. Очень хотят обратно. Но разве я имею право впустить их обратно, в мой дом, который теперь так холоден, неприветлив? Где больше нет пищи для них (надежды питаются иллюзиями), нет места для них, нет условий для их жизни.

Нет, мы не можем быть друзьями.

Как же мы будем друзьями, если между нами всё время труп моей мечты? Мы не сможем даже приблизиться друг к другу — всё время будем ощущать рядом мою мёртвую мечту. А она может только укоризненно молчать. 

У нас затяжной бой с реальностью уже три миллиона лет, и выглядит это так: реальность постепенно убивает меня холодными пулями, каждый пятый выстрел — прямо в цель, а я прячусь от неё за баррикадами выдумок и мыслей. Однажды это закончится: либо я найду оружие против реальности, либо она меня всё-таки бесповоротно загонит в угол и потребует сдаться или умереть.

ну же,