У меня есть огненный лев, сидящий на журавлях и пасхальных яйцах,
две рыбы, губами поддерживающие огонь,
три Дионисия, две маленьких чаши, внутри которых - сады.
Белый лист и на нем светильник - человек, брызжущий жизнью.

Незастекленный кусочек пещерного города,
перила которого не хуже гонга звучат.
Случайный чай и мед из предгорьев Алтая.
Таящееся в ночи слово.

Современная тяга все превращает в спорт
Благодатью запахиваясь как в халат, не дождаться огня
В день Гермеса – беги, крылатый, ни слова не оброня
Обдирая колени о красовитый торт

Новоразбитых храмов, нитридтитановых куполов.
Добежав до Голгофы, обратно беги, что есть сил.
Птицы делят небо, рыбаки сортируют улов,
В день Венеры поклонники пьют из жил,

Из кровавых рек, из источников ледяных,
Искупавшись в баньке, хлещутся веником небытия.
И с земли соскоблены краски – их выпьют ни за-синь порох, на вздых -
Те, кто распяли Исуса накануне Сатурнова дня.

6.11.11

Каждый облик - лист, отъятый от дерева,
день, отпавший от ночи;
утро распадающегося полдня
ночью вопьется в землю
и станет целым.

Мир проявлений
отодвигает крышку завета.
Где чаша смыслов? Где жезл
расцветающий тайной миндальной?
Крепко заперт - лист, отъятый от дерева.

Два сокровища, одно с непокрытой русью волос,
с теменем тонким,
а другое в шапке по-коптски с крестами -
гонимые молчанием, холодом перед снегом,
поисками входа в темный лес, в рай игрушечный,
в посвист лески рыбацкой,
в огонек-костерок гастарбайтеров домовитых –
вместо вина
у сокровищ лишь воздух просторный,
( в носу он – узкий)
вместо хлеба – кусок самаркандской глины,
облитый глазурью,
сладковатый, редкий дымок – кажденье
и хожденье всегда по новой дороге
без притязаний, без просьб и раздумий о бытии.
Я смотрю на них сверху, как из ясного зазеркалья.

27.10.11 Узкое

По местам расставила чашки с медом суббота-осень
Солнце гладит свое лицо, летят дракониды, звездам в угоду
лев, изъев человека, проснется слабым и безголосым
человек, распиная льва, набредет на свободу
распустынных лесов, густых одиноких мыслей
кровь неслышно кипит, превращаясь в живую воду
и поэтам осталось шелестеть на ветру, да никто не услышит:
«Облики облаков – несвобода небосвода»

Охотник из плена
идет - не горюет,
ведь мир постепенно

им будет добыт -
бесконечен и точен,
к часам приурочен,

поет его лук -
и застрелены огне=
мгновенно
жираф да гиена.

Вот дальше на север
идет, где пощады не просит
лучистая осень.

Навстречу - олень
с голубыми ногами,
а между рогами -

глазастый орех
как запел херувимом
тритысячекрылым -

и, будто на грех,
у охотника стрелы
намазаны дымом.

Олень говорит:
"Ты не бойся,
горами укройся!

Не выдумать порох
тому, кто колючие выси -
как ворох

нетающих снов -
до солнца добрасывал метко".
И хрустнула ветка,

охотник - орешнику вмыслил:

"Я буду потише.
Я буду отныне стоять
в неведомой нише.
Я буду отныне стрелять
в золотистые крыши".

Александровский сад
почва умысла здесь
в переходе под Моховой
один ты, в лохмотьях воздуха
или одет по моде
с лицом, как печеное яблоко
брошенное ребенком
Ветер Леванта ласкает
наши соленые лица
тысячелетней смоковницей
укрыт поющий грифон -
завтра ему лететь -
а ты в семиструнной юбке
танец жрицы танцуешь
критский неутолимый
дракон заключен в венок
кольцом за шею привязан
над входом во особняк
Арсения на Воздвиженке
но нам до него нет дела
когда сожжены каштаны
под греков замаскированы
Шеллинг и Гегель
а я сижу не дыша
на тумбе с солнечнозвездным
узорцем. И на мгновенье
исчез семиглазый Кремль.

И раздался голос с той стороны Улая:
"Стой, смотри, что увидишь - не записывай в книгу,
запечатай в своих костях, запечатай в сердце, пусть бродит,
словно сок восхитительно кислый - в инжире из Симеиза.
Эта тонкая плоть, раскинутая в пространстве,
свысока смотрящая, нежная, уязвимая без предела,
гром она или нет - кто знает, начал и концов не сыщешь,
буквами неуловима, словами невыразима.

Нарисуй ее, если сможешь, поддонной тушью
по раскатывающейся, чуть шершавой бумаге -
пусть парит, обнаженная; изобрази ее там журавлями,
то взмывающими в безгрёзное небо,
то летящими, как лестница винтовая.
то с размаху падающими, легче молнии, в прибой океана,
чтобы клювом жарким пронзить наконец-то рыбу".
Так сказал он - а дождь полил всё сильнее.

14.10.11

СВЕТОПРЕДСТАВЛЕНИЕ
У остряков сбивает ветер шляпы,
На высотАх везде какой-то крик.
И верхолазы - падают, растяпы.
И к берегам, как пишут, зверь проник.

Ну, вот и шторм! Шальное море вроссыпь
напав, плотины толстые кусает.
Все заболели, чем - никто не знает.
И поезда слетают под откосы.

1911

Перевод Виктора Качалина (с)

Якоб ван Ходдис (наст. имя Ханс Давидсон) - один из зачинателей экспрессионизма. Родился в Берлине,
изучал архитектуру, античную философию. В 1910 познакомился с Георгом Геймом и А.Лихтенштейном.
Ван Ходдиса отличают ирония и пророческое чувство сдвига. Очень рано у него проявились признаки безумия. Его любовь к мастерице кукол Ани Хеннингс закончилась ничем. Ван Ходдис принял католичество, работал садовником, лежал в разных санаториях, но это не помогло. Периодически он
наезжал в Берлин после ранней смерти Георга Гейма (1912), жил в Мюнхене и Париже. При жизни вышел только один сборник стихов Weltende (1918). Ван Ходдис первый в 20 в. начал писать стихи о "конце света". В 1942 он был вывезен из психиатрической клиники под "номером 8". Неизвестно, где он был уничтожен и где похоронен. В 1954 в Цюрихе вышло полное собрание его уцелевших произведений.
Большая часть его стихотворений и почти вся проза пропали.

Иоанн в Эфесе ждет осенью снега,
ждет слова.
А они не приходят.

Богоматерь давно на небе,
в объятиях Сына.

Где-то в Сирии или в Риме
усечена мечом Магдалина.

"Накройте лицо мне платом,
посыпьте песком - я лягу
на берегу моря".

Ученики плачут
и делают, платят
за любовь - погребеньем.

"Привлеките мать мою, Землю,
укройте меня! - и не ищите".
Но быстрее всего это исполнит ветер.

Ждет снега,
ждет слова
осеннее море -
оно далеко ушло.

След Иоанна
на горах, городах и книгах.
Седеет ветер
от песни ребенка.

В молчаливый гонг луны
бьёт и бьёт южный ветер,
меж двух маятных ясеней
воспламеняясь.

Гулкий колокол земли
рождает музыку на подвздохе -
шатры отпадут, отпетые
ночью тонких ножей,
горними холодами.

Сколько ни есть крови,
вся она сейчас в твоем сердце.
Белое вино, неоткрытое,
превращается в кровь и шелест
несомненного мига.

Земля как разноцветная одежда
сброшенная во сне

а во сне полдень
набрасывает ее
на неподвижное солнце
и быстро прочь убегает

она сгорает без тени
и возникает тело другого Неба
отблеск садов и башен
над вечерней землей

Дом растворился напрочь
кто в свет ушел, кто в тень

кто в двеь, а кто в окно
кто в розу, в круг отсутствия

а я пробил насквозь
замысленную стену

хлеб спрятан, а вино
пусть затопляет свет

Сноп Иосифа в небо ушел столбом
В бороздах зерно и в просветах дом
К обмолоченному солнцу,
к створоженной в ночь луне
подбирается памятный фараон

Нос Иосифа чуток - он видит вид
Благовонный дым ему не велит
ни идей, ни лика не созерцать -
лишь огонь и таяние лица

Ветер огонь и свет
приходят, когда не ждешь
но лишь слепому Илье
ведать дано дождь,
путь молний и сухость трав
сверкающих как ножи
пророков из темных дубрав
он наповал уложил

2.8.11 Москва

Cвет видимо-незримый,
бесквасный, без прикрас
ликующий, неспящий в каждой почке –
в любом зрачке непризрачный,
всегда спокойный сам в себе,
готовый повсегда взорваться
и напоить – по капле; неслиянный
и нераздельный сам с собой –
так щедро а так редко
ты узнаваем. Стоит лишь тебя узнать,
ты оборачиваешься острым хлебом,
беспечно белым неводом-вином –

Ты ловишь рыб,
они обжили затонувший город,
их чувства до предела обострены,
тела сверкают – но нет ни глаз, ни мыслей;
им бы насладиться твоею тайной,
а до тебя им дела нет. Повсюду
ты треплешь сети.

20-21.3.2011

Чаша с цветущей сливой (18 в.)
[640x536]

Крест-Лоза из церкви Изюмлю (10 в.), Гёреме, Каппадокия.
[513x699]