Ищу слова, тоскуя и куря...
Болит плечо. Не спится долгой ночью:
устал и пьян. А говоря короче —
вторая половина декабря.
Замерзли реки. Скованы леса.
Темно и зябко под любою кровлей.
На сотни верст — сугробы, как надгробья,
и слишком поздно верить в чудеса.
Я стану трезв, когда ночная мгла
в медлительном рассвете растворится.
Настанет утро. Прилетит синица
и будет врать, что море подожгла.
А что там жечь? Вода и край земли,
безоблачно синеет даль сквозная...
Поверьте мне: я это дело знаю,
я сам сжигал мосты и корабли.
Была верхушка пламени остра,
трещали мачты, лопалась обшивка...
Сон или явь? Беда или ошибка?
Как холодно у этого костра!
И ночи хуже прежнего темны,
и вот меня, под медленной метелью,
опять одолевает, как похмелье,
тяжелое сознание вины.
Суд над собой мы не свершаем зря,
и тут уж ни амнистий, ни поблажки...
Табак докурен. Сухо в старой фляжке.
Вторая половина декабря.
![]()
В день памяти великолепного Валентина Александровича Серова несколько работ мастера

Заросший пруд. Домотканово, 1888 год. Холст, масло. Государственная Третьяковская галерея
Валентин СЕРОВ

Шестой из «Двенадцати сонетов к Марии Стюарт» Иосифа Бродского, написанный в 1974 году, — ироничная перелицовка знаменитого пушкинского «Я вас любил».
Я вас любил. Любовь еще (возможно,
что просто боль) сверлит мои мозги.
Все разлетелось к черту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно
с оружием. И далее: виски:
в который вдарить? Портила не дрожь, но
задумчивость. Черт! Все не по-людски!
Я вас любил так сильно, безнадежно,
как дай вам Бог другими — но не даст!
Он, будучи на многое горазд,
не сотворит — по Пармениду — дважды
сей жар в крови, ширококостный хруст,
чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст!
* * *
Фотограф - Ульф Андерсен
О нелюбви Ахматовой к Чехову рассказывали многие мемуаристы (например, Анатолий Найман). Анна Андреевна относилась к Антону Павловичу даже не равнодушно, как, скажем, Гумилев или Мандельштам, а «с отрицательной агрессивностью». Дадим слово самой Ахматовой:
«Чехов противопоказан поэзии (как, впрочем, и она ему). Я не верю людям, которые говорят, что любят и Чехова, и поэзию. В любой его вещи есть «колониальные товары», духота лавки, с поэзией несовместимая. Герои у него скучные, пошлые, провинциальные. Даже их одежда, мода, которую он выбрал для них, крайне непривлекательна: уродливые платья, шляпки, тальмы. Скажут, такова была жизнь, но у Толстого почему-то та же жизнь - другая, и даже третья.
И Чехов многого не видел. Как-то близоруко смотрел на Россию. Так нельзя - слишком близко, тогда
видны только тараканы в щах. Он был такой близорукий... в пенсне...».
"Рассказ неизвестного человека" - как это фальшиво, искусственно. Ведь Чехов совершенно не знает эсеров. Вы не представляете себе, какие это были оглашенные. Когда умер великий князь Владимир Александрович, они волосы на себе рвали, что это не они его убили, а он был никому не нужный старый развратник. Разве Чехов знает чиновничество? Высшая петербургская бюрократия - а он из них делает каких-то околоточных из Царево-Кокшайска! А как он крестьян описывал... Возьмите крестьян у Толстого - вот тот их знал!
О "Попрыгунье": «Уж очень это симметричный рассказ. В искусстве симметрия нехороша. Кроме архитектуры. А здесь это уж очень элементарно».
О "Невесте": «Это какая-то болезненная вещь. Все время жажда жить. Жить, жить, жить! Ну что это такое? Человек вовсе не должен быть одержим идеей жизни, это получается само собой. Надя очень жестока, ей никого не жаль, ни матери, ни бабки, только "жить". Это, я думаю, было у Чехова от его болезни - и "Черный монах", и "Невеста". У него много было от чахоточного».

Из всех дизайнеров она признавала только Кардена.
— А как же Ив Сен Лоран, который создавал костюмы? — воскликнул я, когда мы вместе ехали в такси.

|
Киев, Украина |
Настоящий признак, по которому можно узнать истинного мудреца, — терпение.
Генрих Ибсен, норвежский драматург, поэт и публицист
Толерантность (от лат. Tolerantia - терпение, терпеливость, принятие, добровольное перенесение страданий) означает принятие человека, терпимость к его образу жизни, поведению, привычкам, чувствам, мыслям, идеям, вероисповеданию, признание его свободы и прав...
Проще - признание личности, способность выдерживать не такого, как ты сам. Толерантность способна обеспечить мир между людьми и принятие их даже в том случае, когда нет чувств к ним.
Тебе удается упросить полную даму, которая должна нас расписать, сделать это не в большом зале с цветами, музыкой и фотографом, а в ее кабинете. Она это сделала не из-за нашей известности, не потому, что я – иностранка... Нет! Что возобладало, так это – неприличие ситуации: у нас обоих это третий брак, у нас пятеро детей на двоих! Пресвятой пуританизм, ты спасаешь нас от свадебного марша! А если не будет церемонии, можно не наряжаться. В конце концов, мы так и останемся в надетых с утра водолазках...
1 декабря в 1970 году в Грибоедовском ЗАГСе Москвы состоялось бракосочетание Владимира Высоцкого и Марины Влади.

Бракосочетание Владимира Высоцкого и Марины Влади в Москве 1 декабря 1970 года. Фото Макса Леона
Сегодня исполняется 95 лет со дня рождения знаменитого советского азербайджанского художника и педагога, новатора шестидесятых годов прошлого века и одного из создателей так называемого Сурового стиля в живописи, профессора, вице-президента Российской Академии художеств, народного художника СССР Таира Теймуровича Салахова
Родился 29. november 1928, Bakuu, Aserbaidžaan

Портрет Вари (Портрет жены художника), 1985 год. Холст на картоне, масло. Собственность семьи автора
Таир САЛАХОВ
Сын партийного работника, репрессированного и расстрелянного в конце тридцатых годов, Таир Салахов успешно окончил Суриковский институт, его работы стали известными ещё в период учёбы. А вскоре и вовсе критики признали его живым классиком, зачинателем, наряду с Виктором Попковым и Гелием Коржевым, нового художественного течения, открывшего новый тип героя-романтика, жизнь без прикрас и суровый будничный труд без преувеличений и слюнявых восторгов пятидесятых
Снесли мой бюст, как нынче пишет пресса,
Стихам моим вам не убавить срок.
Скорей поставьте памятник Дантесу
И возложите из дерьма венок.
А я налью себе лафиту в кружку,
С улыбкой наблюдая шапито,
Я и без бюста тот же самый Пушкин,
А вы никто. Обычное никто...
/из сети/

Эдвард Радзинский
Иногда вдруг отчетливо понимаешь, что жизнь проходит. И довольно быстро. Люди смешны. Вот если я потерял два рубля — я огорчусь. А каждую секунду мы теряем секунду жизни. И ничего, не замечаем.
***
«Весь мир — театр, и люди в нём актёры». Я занимался историей. История рассказывает об этом театре, где из века в век актёры-люди играют одну и ту же пьесу. Они меняют костюмы — тоги, камзолы, фраки, сюртуки, панталоны, джинсы. Но пьеса всё та же. Власть, деньги и похоть движут сюжетом этой пьесы. Но всё прикрыто обязательными обещаниями свободы, равенства и счастья человечества. Весь XX век люди осуществляли теории светлого будущего. Но величайший технический прогресс и все эти «светлобудущные» теории заканчивались концлагерями, террором и кровью миллионов.
***
Люди всего лишь переодевались. Они носили тогу в Риме. Потом камзолы. Потом фраки. Потом джинсы. Но сами оставались неизменными. Ими правили все те же страсти, все те же пороки. Тщеславие, похоть и алчность управляли и будут управлять миром. Нынче выстроена гигантская башня технологий, и рядом с ней притулился жалкий холмик человеческой нравственности. И в этом – обещание будущих трагедий. Нас ждут новые революции. Но результат их всегда один и тот же: народы через некоторое время понимают, что они погорячились. Так было в Англии, казнившей своего короля, так было во Франции. Народы, они как ветер: сегодня одно, завтра совсем другое. Осторожнее полагайтесь на народы.
Материал для публикации
предложен : Alla Balkarey
Эдвард Радзинский
В стекло уткнувши черный нос,
все ждет и ждет кого-то пес.
Я руку в шерсть его кладу,
и тоже я кого-то жду.
Ты помнишь, пес, пора была,
когда здесь женщина жила.
Но кто же мне была она —
не то сестра, не то жена,
а иногда, казалось,— дочь,
которой должен я помочь.
Она далеко... Ты притих.
Не будет женщин здесь других.
Мой славный пес, ты всем хорош,
и только жаль, что ты не пьешь!
Евгений Евтушенко, 1958