Вы помните,
Вы все, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.
Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел -
Катиться дальше, вниз.
Любимая!
Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был, как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.
Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму -
Куда несет нас рок событий.
Лицом к лицу
Лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
Когда кипит морская гладь,
Корабль в плачевном состоянье.
Земля - корабль!
Но кто-то вдруг
За новой жизнью, новой славой
В прямую гущу бурь и вьюг
Ее направил величаво.
Ну кто ж из нас на палубе большой
Не падал, не блевал и не ругался?
Их мало, с опытной душой,
Кто крепким в качке оставался.
Тогда и я
Под дикий шум,
Но зрело знающий работу,
Спустился в корабельный трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту.
Тот трюм был -
Русским кабаком.
И я склонился над стаканом,
Чтоб, не страдая ни о ком,
Себя сгубить
В угаре пьяном.
Любимая!
Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя растрачивал в скандалах.
Но вы не знали,
Что в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь,
Что не пойму,
Куда несет нас рок событий...
. . . . . . . . . . . . . . .
Теперь года прошли,
Я в возрасте ином.
И чувствую и мыслю по-иному.
И говорю за праздничным вином:
Хвала и слава рулевому!
Сегодня я
В ударе нежных чувств.
Я вспомнил вашу грустную усталость.
И вот теперь
Я сообщить вам мчусь,
Каков я был
И что со мною сталось!
Любимая!
Сказать приятно мне:
Я избежал паденья с кручи.
Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.
Я стал не тем,
Кем был тогда.
Не мучил бы я вас,
Как это было раньше.
За знамя вольности
И светлого труда
Готов идти хоть до Ла-Манша.
Простите мне...
Я знаю: вы не та -
Живете вы
С серьезным, умным мужем;
Что не нужна вам наша маета,
И сам я вам
Ни капельки не нужен.
Живите так,
Как вас ведет звезда,
Под кущей обновленной сени.
С приветствием,
Вас помнящий всегда
Знакомый ваш
С е р г е й Е с е н и н.
В парусиновых брюках, широких, залатанных, длинных
Мы ходили вразвалку, чуть набок была голова,
Мы придумали море – таким, как на старых картинках –
И условились так, что открыты не все острова.
Мы придумали город, в нем сушатся старые сети,
И причал, и базар, одинаково рыбой пропах,
Мы придумали город, в котором суровые дети,
И развешаны компасы вместо часов на столбах.
Мы придумали честность – такую, что дай Бог любому,
Если где-то беда, ты попробуй-ка, спрячь-ка глаза.
Если крик за окном, ты попробуй не выйти из дома,
Если в шторм тонет кто-то, попробуй гасить паруса.
А потом, как положено, возраст такой наступает –
Вырастаем из улочек детства, из детской мечты,
Стрелка полюс меняет, и город придуманный тает,
И пора уходить, и пора нам сжигать корабли…
Только я не сумел, я повадку сменил и походку,
Ну а парус не смел, чтобы могуча была и крепка,
Золотистой янтарной смолой просмолил свою лодку,
И отправил на ней по морям своего двойника.
Если что-то не так, если в сердце тревожная вьюга,
Если сплетни заполнили все, через моря и года
Приплывает ко мне Капитан в парусиновых брюках,
«Ничего, говорит, не печалься, пройдет, не беда…»
Если вдруг покажется пыльною и плоской,
злой и надоевшей вся земля,
вспомни, что за дальнею синею полоской
ветер треплет старые марселя.
Над морскими картами капитаны с трубками
дым пускали кольцами, споря до утра.
А на утро плотники топорами стукнули -
там у моря синего рос корабль.
Крутобокий, маленький вырастал на стапеле
и спустился на воду он в урочный час,
а потом на мачтах мы паруса поставили,
и, как сердце, дрогнул наш компас.
Под лучами ясными, под крутыми тучами,
положив на планшир тонкие клинки,
мы летим под парусом с рыбами летучими,
с чайками, с дельфинами наперегонки.
У крыльца, у лавочки мир пустой и маленький,
у крыльца и лавочки - куры да трава.
А взойди на палубу, поднимись до салинга -
и увидишь дальние острова.
Он приметил её в весеннем саду
На берегу крутом
– Кого ты ждёшь?
– Не тебя я жду,
А того, кто придёт потом.
Ни о чём больше он её не спросил.
Все просторы мира исколесил –
Но не встретил второй такой.
До сих пор он помнит её ответ,
До сих пор он в неё влюблён.
Одиноко живёт он на склоне лет.
И всё круче, всё круче склон...
И она – одна, до сих пор – одна.
И не в радость ей отчий дом…
В весеннем саду не знала она,
Что никто не придёт потом...
Почему бы в столе, где хранят
Авторучки, очки, сигареты,
Бланки, склянки, с орлами монеты,
Телеграммы, лет десять назад
Нас нашедшие, марки, билеты,
Почему бы в столе, где с ключом
От давно заколоченной двери
Притаился конверт с сургучом,
Почему бы в столе, где булавки,
Бритвы, бирки и старые справки
Образуют тот хаос второй,
Что сумел сам собой накопиться
И растет, и шуршит под рукой,
И, как первый, уже шевелится,—
Почему бы в столе завестись
Не сумели по собственной воле
То ли в тюбике яд, берегись,
То ли флейта волшебная, что ли?
Первым узнал Одиссея охотничий пёс,
А не жена и не сын. Приласкайте собаку.
Жизнь — это радость, при том что без горя и слез
Жизнь не обходится, к смерти склоняясь и мраку.
Жизнь — это море, с его белогривой волной,
Жизнь — это дом, где в шкафу размещаются книги,
Жизнь — это жизнь, назови ее лучше женой.
Смерть — это кем-то обобранный куст ежевики.
Кроме колючек, рассчитывать не на что, весь
Будешь исколот, поэтому лучше смириться
С исчезновеньем. В дремучие дебри не лезь
И метафизику: нечем нам в ней поживиться.
То, что мы зовем душой,
Что, как облако, воздушно
И блестит во тьме ночной
Своенравно, непослушно
Или вдруг, как самолет,
Тоньше колющей булавки,
Корректирует с высот
Нашу жизнь, внося поправки;
То, что с птицей наравне
В синем воздухе мелькает,
Не сгорает на огне,
Под дождем не размокает,
Без чего нельзя вздохнуть,
Ни глупца простить в обиде;
То, что мы должны вернуть,
Умирая, в лучшем виде, -
Это, верно, то и есть,
Для чего не жаль стараться,
Что и делает нам честь,
Если честно разобраться.
В самом деле хороша,
Бесконечно старомодна,
Тучка, ласточка, душа!
Я привязан, ты - свободна.
Я смотрел на поэта и думал: счастье,
Что он пишет стихи, а не правит Римом.
Потому что и то и другое властью
Называется. И под его нажимом
Мы б и года не прожили - всех бы в строфы
Заключил он железные, с анжамбманом
Жизни в сторону славы и катастрофы,
И, тиранам грозя, он и был тираном,
А уж мне б головы не сносить подавно
За лирический дар и любовь к предметам,
Безразличным успехам его державным
И согретым решительно-мягким светом.
А в стихах его власть, с ястребиным криком
И презреньем к двуногим, ревнуя к звездам,
Забиралась мне в сердце счастливым мигом,
Недоступным Калигулам или Грозным,
Ослепляла меня, поднимая выше
Облаков, до которых и сам охотник,
Я просил его все-таки: тише, тише!
Мою комнату, кресло и подлокотник
Отдавай, - и любил меня, и тиранил:
Мне-то нравятся ласточки с голубою
Тканью в ножницах, быстро стригущих дальний
Край небес. Целовал меня: Бог с тобою!
Поэзия - переливанье крови
Шекспировской и пушкинской в того,
Кто держит ветхий томик в изголовье
Унынья и упадка своего,
Поистине запас гемоглобина,
Горячих кровяных приток телец -
И псковская пылает в них малина,
И стратфордских кленовых рощ багрец.
Поэзия - ты то же, что здоровье.
Я сделал бы такой доклад назло
Собравшимся, болезни и злословью
Приверженным и тайное тепло
Отвергнувшим; увы, плохой оратор,
Смущаясь, я рискнул бы заявить,
Что лучшие стихи - аккумулятор
Энергии. И жизни, стало быть.
Знаешь, лучшая в мире дорога -
Это, может быть, скользкая та,
Что к чертогу ведет от чертога,
Под которыми плещет вода
И торчат деревянные сваи,
И на привязи, черные, в ряд
Катафалкоподобные стаи
Так нарядно и праздно стоят.
Мы по ней, златокудрой, проплыли
Мимо скалоподобныx руин,
В мавританском построенныx стиле,
Но с подсказкою Альп, Апеннин,
И казалось, что эти ступени,
Барxатистый зеленый подбой
Наш мурановский сумрачный гений
Афродитой назвал гробовой.
Разрушайся! Тони! Увяданье -
Это правда. В векаx xолодей!
Этот путь тем и дорог, что зданья
Повторяют страданья людей,
А иначе бы разве пылали
Ипомеи с геранями так
В каждой нише и в каждом портале,
На балконаx, приветствуя мрак?
И последнее. (Я сокращаю
Восxищенье.) Проплывшим вдвоем
Этот путь, как прошедшим по краю
Жизни, жизнь предстает не огнем,
Залетевшим во тьму, но водою,
Ослепленной огнями, обид
Нет,- волненьем, счастливой бедою.
Все течет. И при этом горит.
Друг милый, я люблю тебя,
А ты меня, а он другую,
А та, платочек теребя, меня,
А я и в ус не дую!
Каков Шекспир из погребка,
Домой, вернувшись на рассвете,
В бреду, спадая с тюфяка,
В таком спасается сюжете?
Чего бы проще, я тебя,
А ты меня, а он другую,
А та его, но кто любя,
Потерпит правильность такую.
Я-то верю в судьбу и в угрюмый рок,
Карты тоже в цыганских руках не лгут,
Это я говорю тебе, поперек
Всех разумных суждений, что тут как тут
Возникают, нашептывают: не верь...
Слово дикое употреблю: чутье.
А не веришь, значит, еще потерь
Ты не знал и бед, поживи с мое.
Это я говорю тебе, вопреки
Собственной установке на трезвый взгляд,
Здравый смысл, это чувствуют старики,
Свою жизнь раскручивая назад,
Я готов под сомненье поставить честь
Свою, впрочем, об этом и Эврипид
Рассказал, и все древние: что-то есть,
Что-то есть. Значит, кто-то за всем следит.
Красивее чем в Пакистане нет грузовиков! Могу с уверенностью заявить! Да и вы, думаю, со мной согласитесь после просмотра всех фотографий. Вот где взрыв цвета! Поистине каждый грузовик уникален!