Если ставишь на коже любовный знак, пусть он будет клеймом,
Пусть он светится через пурпурный шёлк, через нежный виссон.
Ты полюбишь её после двух безумных ночей, виконт де Вальмон,
А потом ты уйдёшь, и на этом кончится сон.
Если пишешь письмо, так пиши слова, чтобы резали как клинок,
Чтобы каждое слово было законом, крепким законом гор.
Ты полюбишь её после двух безумных ночей и ляжешь у ног,
А потом ты уйдёшь, и на этом весь разговор.
Если будешь играть, так касайся струн будто нежной её груди,
Будто каждого дюйма бархатной кожи, узких покатых плеч.
А когда она скажет: «Играй быстрей», — погоди играть, погоди:
Если ты споткнёшься, ты упадёшь на меч.
Если любишь её, так оставь её, напоследок отправь письмо.
Пусть она будет счастлива с кем-то другим, не с тобой же счастливой быть.
Ты получишь ответ через пару дней: она будет твоей, Вальмон.
Вот тогда ты можешь позволить себе любить.
Тогда ты можешь позволить себе любить.
Листья льются из вспоротых облаков, словно ветер их прошлое потрошит. Одиночество – это верховный бог в пантеоне кошмаров твоей души. Вот поэтому только в него и верь, научись лишь ему посвящать слова. Из земли поднимается осень вверх по пустым и холодным уже стволам. Ты лежишь на скамейке и смотришь, как вереницей в небе идут на смерть обреченно – безмолвные облака, осыпаясь в золото или медь под ногами – коснуться, впустить в себя неразборчивый шорох сухой листвы. Клен пришпилен к пространству, раздет, распят и теперь не пытается быть живым, не дрожит, если ветреный острый нож отсекает ладони с ветвей, шутя…
Знаменитая политика «одна семья – один ребенок» была учреждена в Китае в 1979 году. Однако она привела к тому, что сегодня в Китае мужчин на 37 миллионов больше, чем женщин, ведь часто аборты делались по половому признаку. Недавнее землетрясение в Китае может привести к тому, что в стране полностью изменится демографическая политика. Власти могут пойти на беспрецедентное решение и отменить принцип одного ребенка. Об отмене этого принципа в стране заговорили еще в начале года, ссылаясь на угрожающие темпы старения нации. Но огромное количество жертв землетрясения, среди которых много детей, заставило власти Китая ускорить демографическую революцию.
1. Китайские туристы на Площади Тяньаньмэнь с огромным портретом отца современного Китая Сунь Ятсена во время майских праздников в Пекине 2 мая. День Труда в Китае – один из главных праздников – отмечается с 1 по 3 мая. (UPI/Stephen Shaver) [показать] + 54 >>>
Когда экономический рост коммунистического Китая уже много лет подряд демонстрирует рекордные результаты, то у некоторых наших политических деятелей появляется соблазн призвать нас последовать по «китайскому пути развития». Поэтому давайте поговорим о китайцах. Китайцы — это народ, с которым у нас у быстро устанавливаются тесные отношения, и через торговлю, и через иммиграцию (нелегальную, в подавляющем большинстве), и которые столь успешно осваивают нашу Сибирь и Дальний Восток, что специалисты предсказывают сплошную «китаизацию» этих территорий через 50-100 лет и естественное присоединение их к Китаю. И должным образом кондиционированный официальной пропагандой лемминг (обыватель) даже скажет вам, что в этом абсолютно ничего нет плохого. Китайцы, в конце концов, точно такие же, как и мы, за исключением, что они говорят на другом языке, немного темнее, и у них раскосые глаза. Своим присутствием в России они обогатят нашу культуру и экономику.
Но, на самом деле, они не вполне похожи на нас. У них другие обычаи, берущие начало из другого взгляда на мир, другого отношения к жизни, и это другое отношение формировалось на протяжении тысяч поколений, живших в условиях, отличавшихся от тех, в которых жили наши предки. Например, китайцы едят младенцев и ничего не видят в этом плохого. А то, что они делают с кошками и собаками, это гораздо хуже, чем просто их есть. Но об этом ниже, а сейчас вернемся к младенцам. Для современной ядерной сверхдержавы, у китайцев очень странные понятия о здоровье. Эти понятия уже почти стерли с лица земли ряд видов диких животных из-за ненасытного спроса китайцев на их органы, считающих, что растертый рог носорога усиливает половое чувство, а половые органы тигра повышают потенцию. Рог носорога пользуется у них таким спросом, что это поставило носорогов на грань исчезновения. Такого же рода спрос имеется на половые члены тигров и различные части медведей, что также поставило тигров Дальнего Востока на грань исчезновения.
Человеческих младенцев труднее достать для еды, и я полагаю, что в Китае есть законы касательно убийства младенцев для этой цели. Но похоже там нет закона против употребления в пищу абортированных человеческих утробных плодов и выкидышей. Ряд госпиталей, проводящих аборты, продает абортированные утробные плоды для еды. Небольшие утробные плоды варятся для супа. Поздние утробные плоды употребляются в пищу подобно жареным молочным поросятам. Понятно, что китайское правительство проявило бы некоторую неловкость, если бы российские журналисты написали о такого рода вещах, или сняли бы фильм о том, что китайцы делают с кошками и собаками. Но оно напрасно безпокоится: российские журналисты понимают, что публиковать подобную информацию никоим образом нельзя; это отрицательно отразилось бы на общественном энтузиазме к более близкому сближению с китайцами.
Несмотря на усилия обеих сторон не допустить, чтобы эти специфические обычаи китайцев стали известными в России, для настойчивого искателя информация имеется. В нашей статье приведены фотографии, снятые в ресторане в Китае; на этих фотографиях изображен китаец, поедающий отчетливо различимый поздний человеческий утробный плод. Для меня эти фотографии шокирующие и отвратительны, и думаю, что они также будут шокирующими и отвратительными для среднего российского лемминга. Разумеется, они не будут шокирующи ми для китайцев. Употреблять в пищу утробные плоды для них является не более странным, чем, скажем, для француза есть улитки в чесночном соусе.
Значение этого обычая китайцев есть утробные плоды – даже если это пока могут позволить себе лишь состоятель ные китайцы,— является гораздо большим, нежели простое различие между нами и китайцами в отношении кулинарных склонностей или в понятии того, что является полезным для здоровья. Общество которое не видит ничего особенного в употреблении в пищу младенцев, раса, которая считает эту привычку приемлемой, глубочайшим образом отличается от нас. Эти различия лежат гораздо глубже, чем язык, цвет кожи или черты лица.
Я не ненавижу китайцев за то, что они относятся к желтой расе. Я не ненавижу их за то, что они отличаются от нас. Я даже не ненавижу их за то, что они не видят ничего особенного в употреблении в пищу абортированных детей. Это их дело. Мне не безразлично, что они делают с кошками и собаками, и если бы это было в моей власти, я бы депопулировал Китай, чтобы положить этому конец. Но мне все равно, если они хотят есть китайские утробные плоды – до тех
[показать]В 42-й раз около Блэндфорда открылась ежегодная Большая Дорсетская ярмарка паровых машин (Great Dorset Steam Fair).
Ярмарка, которая считается крупнейшей в Европе, проводящейся под открытым небом,
работает в течение пяти дней и собирает до 200 000 зрителей и несколько сотен энтузиастов паровых двигателей.
На ярмарку приезжают владельцы тракторов и сельскохозяйственных машин, легковых,
грузовых автомобилей и даже железнодорожных локомотивов на паровой тяге.
Предположим,
мальчик и девочка смотрят в глаза друг другу, это ещё не любовь, но должно ей стать. Мальчик несмело протягивает ей руку, в небе над ними — единственная звезда. Мальчик глядит с улыбкой, он не уверен, то ли он делает, так ли он должен жить, в плеере тихо играют, к примеру, «Звери» или какое-то нежное «ностальжи». Мальчик ей дарит подарки, они наивны, чем-то, пожалуй, беспомощны и смешны, астры в букетах, последние синглы «Сплина», диски с игрушками, плюшевые слоны. Всё это так неожиданно, дико, глупо, мальчик не знает, что делать, но как-то вдруг он понимает, что губы находят губы, чувствуют плечи касания нежных рук. Ангел за правым плечом напевает гимны, светится еле заметно изящный нимб. Мальчик уверен, что если и есть богини, значит, одна в этот миг — на скамейке с ним.
Предположим,
женщина нежно целует мужчину в щёку: это предсердие, к сердцу — последний шаг. Это любовь, невозможная по расчёту, как неподвластна расчётам любым душа. Это действительно страсть, как бывает редко, взрослые люди находят второе «я», если стреляет Амур — то стреляет метко, в самое яблочко, слышишь, любовь моя? Все рестораны, подарки, машины, кольца — просто преддверие, способ найти подход, им ничего другого не остаётся — лишь соблюдать ритуал, подсистемный код. Страсть — это факт, нарушение ритма, такта, вход в подпространство, прекрасная суета, глаз телекамер, подёрнутый катарактой, ус микрофона, направленный в никуда. Ангел за правым плечом возбуждён и резок, нимб разгорелся вовсю — это самый пик. Жизнь придаётся к подобной любви в довесок, так как любовь — это вечность, а жизнь — лишь миг.
Предположим,
мрачный старик поднимает к буфету руку, к чаю опять ничего, нищета вокруг. Снова в больнице осталась его старуха, впрочем, гораздо спокойнее без старух. По телевизору — новости об Ираке, выборы президентов далёких стран, или кино, где ни кадра без страшной драки, без поцелуев, ужимок и мелодрам. Если старуха вернётся, то будет тяжко: снова носи ей утку, меняй постель. Все говорят, мол, какая она бедняжка: годы отлёжки в хронической темноте. Самое страшное то, что она когда-то первой красавицей в дальнем селе слыла, сватались к ней замечательные ребята, песни ей пели на всякий народный лад. Ныне — слепая, лежачая — в наказанье глупому и одинокому старику, смотрит бессильно слезящимися глазами. Всё, я об этом более не могу.
Первого не было, миновало меня, не скрою,
Не было детской любви и музыки «ностальжи».
Были игры в солдатики и в героев,
Был запах первой драки и первой крови,
Запах предательства и подростковой лжи.
Дай нам Бог с тобой пережить второе.
Дай нам Бог до последнего — не дожить.
Милая Джейн, я пишу из пустого дома: мрачно и грустно, течёт с потолка вода. Мы не знакомы, конечно, мы не знакомы, впрочем, знакомы мы не были никогда. Ты умерла до меня лет за двести где-то или чуть меньше — мне сложно считать года, ты умерла — я уверен — погожим летом, праздничным вечером выбравшись в никуда; ты попросила себе приготовить ванну, ты приказала служанке идти домой, это решение было слепым, спонтанным, необратимым, как тень за твоей спиной. Узкий флакон, отдающий миндальным мылом, стрелки часов, убегающие вперёд. Пей, моя девочка, бренная жизнь уныла, лей эту сладость в едва приоткрытый рот, капай на пальцы, глотай через силу, с хрипом, бейся в истерике, брызгай на пол водой, бойся шагов наверху, подчиняйся скрипам, будь ослепительной, сильной и молодой. Будь молодой, оставайся такой в альбомах, радуйся лету, и осени, и весне. Милая Джейн, я пишу из пустого дома, где лишь твоя фотография на стене.
Милая Джейн, я приехал к тебе с ловушкой, с кучей приборов и датчиков в рюкзаке, в каждой из комнат расставил глаза и уши, видеокамера в таймере на руке, тонкие ниточки, масляные пороги, чуткие сенсоры, точно как на войне. Волка, как знаешь, наверное, кормят ноги; призраки кормят подонков, подобных мне. Милая Джейн, я же знаю: ты здесь, я чую. Дай мне отмашку, позволь мне тебя найти. Мог бы и силой, конечно, но не хочу я, мало ли что там проявится впереди. Был особняк, а теперь — только левый флигель, стол и бумага, изорванный мой блокнот, где номера, города, имена и ники, а на последней странице — наброски нот. Да, я пишу иногда, в музыкальной школе раньше учился, но бросил почти в конце. Школа казалась тюрьмой. Что ж, теперь на воле. Воля сполна отпечаталась на лице. Годы и бары, уже не боишься спиться, меряешь время в проверенных адресах. Главное в нашей профессии — не влюбиться в жертву, почившую пару веков назад.
Милая Джейн, я уже отключил сигналы, выбросил камеры, записи скопом стёр. Что ещё нужно, скажи, неужели мало? Может, из сенсоров мне развести костёр? Я расслабляюсь, сожми мои пальцы, леди, нежно води по бумаге моей рукой! — Джейн, изначально всё шло не к моей победе, и вот, пожалуйста, кто я теперь такой… Суть ведь не в том, что тобой я пробит навылет, в дом твой пробравшись, как будто коварный тать — просто со мной не хотят говорить живые, даже когда очень хочется поболтать. Мёртвым — неважно, они же сказать не могут, могут ли слышать — пожалуй, ещё вопрос. Верю, что да. И поэтому не умолкну. Слушай меня. Я давно говорю всерьёз. То есть пишу, потому что так много проще, можно подумать, во фразы сложить слова. Милая Джейн, извини за неровный почерк, так научили, а сам я не виноват. Время идёт. Я умру — и такое будет. Верю, надеюсь и знаю, что ты там есть. Всё, мне пора. Я опять возвращаюсь к людям. Нужно проверить ещё два десятка мест.
Милый Симон, я пишу тебе, сидя в ванной, прямо на стенке рукой вывожу слова. Ты мне приснился: красивый, но очень странный, ты мне писал, что два века как я мертва. Я оставляю тебе это фото, милый, дагерротип — к сожалению, лучше нет, — и ухожу: для того, чтобы можно было встретить тебя через двести грядущих лет.
Справа – гниющий ад, чёрная вакханалия, холод полярных льдов, вечная мерзлота, шах и сейчас же мат: к чёрту твои регалии, нынче же будь готов в бездну упасть с моста.
Анна взойдёт на мост, узкий, как бритвы лезвие, бросит беспечный взгляд в чёрную пустоту. Всякий, кто наг и бос, выбросив бесполезное, встанет за Анной в ряд, двигаясь по мосту. Встанет за Анной в ряд, будет её подталкивать; "Ну же, давай быстрей! Страшно тебе, поди?.." Ты помолчал бы, брат, - будь настоящим сталкером, хочешь вести в игре - ну так давай, веди. Анна идёт вперёд, руки расставив в стороны, в правой руке держа бремя своих грехов, горестей и забот; платье её оборвано, как и её душа, сито для сквозняков. Левая же рука - всякие добродетели, радости и любовь, скромность и красота, только вот у греха больше в разы свидетелей, тупоконечных лбов, пляшущих в никуда. Анна идёт вперёд, мастерски балансируя между обрывом вниз и вознесеньем вверх; Анну никто не ждёт, верящую и сильную, это её карниз, периодичность вех.
Каждому - свой мосток, свой дисбаланс над пропастью, гиря в одной руке, гиря в другой руке. Каждому свой итог, кто-то - в чаду и копоти, кто-то на волоске, тоненьком волоске. Справа - гниющий ад, чёрная вакханалия, холод полярных льдов, вечная мерзлота, шах и сейчас же мат: к чёрту твои регалии, нынче же будь готов в бездну упасть с моста. Слева - зелёный рай, красочное цветение, свежесть весенних трав, мир, тишина, покой, но такова игра, правила поведения: раз ты боец добра - в ад маршируй и пой. Лейся, чумной мотив тех, кто идёт по кромочке, тех, у кого в глазах - остервенелый страх; ну же, давай, веди, не дожидайся помощи, это твоя стезя, это твоя гора, это твои ветра, насыпи и течения, видишь, ли, экзерсис ждёт тебя, дурака. Если же я не прав, я не прошу прощения, мне бы с тобою - вниз, ноша моя тяжка.
Анна идёт вперёд, в этом её призвание, в этом её судьба, как объяснить ещё. Анна давно не ждёт истины и познания, вера её слепа, мысли её не в счёт. Мне бы теперь упасть - чёрт с ним, в любую сторону, если случится в ад - значит, случится в ад. Ад раскрывает пасть, прочь улетают вороны, что-то мне говорят, что-то на птичий лад. Анна идёт вперёд, мост всё такой же узенький, ноши в её руках, в целом, вполне равны. Тихо она поёт, тихо играет музыка, тихо течёт река, вороны лишь шумны.
Страшно не впереди и не внизу, где месиво зла и добра, где рать рая вползает в ад. Страшно вот так идти, в медленном равновесии и до конца не знать, грешен ты или свят. Авель ли слева ждёт, справа ли стонут Каины - кто-то один из них будет со мною в такт.
Страшно идти вперёд, вечно и неприкаянно. Господи, подтолкни, не оставляй вот так.
Тот, который
не поворачивает головы,
если слышит – а он-то слышит, – мой тихий шуршащий шаг,
тот, которого лучше было бы звать на «Вы»,
тот, который не станет в одежде скрывать ножа –
он и сам весь оружие, весь беда, –
он выходит ко мне на танец в огромный холодный зал;
как мы чертим круги, – о, вынеси нас вода,
посмотрите на нас, имеющие глаза.
До утра, до утра свет не гаснет в моём дому,
до утра кто-то бьёт и бьёт во мне в медный гонг.
Тот, на которого взгляда не подниму,
если услышу – а я-то слышу, как ходит, ходит, да всё кругом,
я руками держу затворы – чур меня, чур,
я кружу по комнатам, пальцы скрещиваю во тьме;
он же слышит, слышит, как я для него молчу,
как никто, он умеет молчать в ответ.
Людям кажется – ходим окольными тропами,
ездим по городам;
это танец, – странный, долгий и медленный, круговой.
Тот, которого, может, и не было никогда –
может, я загляделась в небо над головой,
и пошла она кругом? –
тот, у которого каждый жест
для меня открыт, – как всегда, попадает в такт;
раз, и два, и три, и четыре, и пять, и шесть,
и пускай будет так.
Пускай просто будет
так.
Ей нравится прыгать с разбега в холодный северный водоём.
Ей нравятся те, у кого тяжела рука.
Она не боится боли;
её болевой приём
бодрит, как глоток воды из чистого родника.
Где сыщешь того, кто хотел бы остаться с ней?
Спроси, что ей нравится – будешь и сам не рад.
Она не боится ни крыс, ни пиявок, ни пауков, ни змей,
ни стаи голодных собак посреди двора.
Она не боится быть замужем за никем:
ей нравятся перемены, и ветер, и дрожь огней.
Её одиночество бродит на поводке
из дома в дом, прирученное, за ней.
Она не боится силы, а силе метит в ученики;
не боится, что небо однажды разверзнется над головой.
А только того, что он просто придёт, и коснётся её руки,
и скажет:
«Ну ладно, хватит.
Пойдём домой».
На Мальдивах собираются выделить остров специально для блондинок, на котором планируют построить гостиницы, развлекательные центры и спа-салоны. Весь обслуживающий персонал на острове также будет состоять исключительно из блондинок, сообщает Tour Daily.
Доставлять белокурых девушек на остров будет специальная авиакомпания, в которой также будут работать только светловолосые.
Как сообщает компания Olialia group, возглавляемая руководительницей движения блондинок Литвы Гиедре Пукиене, сейчас ведутся переговоры с владельцем одного из Мальдивских островов, который готов поучаствовать в создании острова блондинок. «Переговоры идут успешно, и скоро мы будем готовы презентовать свой проект», - заявила глава движения блондинок.
Предупреждение (продолжение темы). В условиях Перехода.
2010-09-03 11:49:13
Добрый день всему сообществу! Дорогие наши друзья
и сотворцы, мы спешим ответить вам в очередной раз о том, что же все-таки
происходит..
Мы много раз говорили вам о том, как и при каких условиях будет
происходить переход и трансформация. По нашему каналу было передано Крыльями
Любви, что ожидает Землян в эти нелегкие времена. Во многих источниках
говорилось и говорится, что "время ещё есть, вы всё успеете".
Несомненно это так.
Времени у каждого достаточно, но достаточно только для
своего индивидуального уровня развития. Ибо не все переходят в пятое измерение.
Многие только в четвертое. В частотах четвертого измерения жить будет гораздо
тяжелее. Если до сих пор Земля соответствовала частотам третьего измерения, и
люди жили в таких частотах - было легко.
Теперь при вознесении Земли до частот
пятого измерения (А это более 1000 Гц, то есть физическое тело должно будет
выдерживать волны и частоты даже более, чем существующая в данное время частота
земной мобильной связи. Более того эти волны становятся видимыми для
обновленного физического тела), человек, соответствующий вибрациям лишь 3
измерения (многие люди в среднем постоянно излучают лишь 100 - 150 ГЦ), не
может выдержать такую высокую частоту.
Ты носишь запах осенних листьев, - так пахнут зыбкие миражи;
какой алхимик и чёрный мистик его творил для тебя, скажи?..
Я, как больная, хожу по краю; и не ругаю, и не браню,
а просто-напросто умираю – по сто четырнадцать раз на дню.
Тебе, наверно, нужна охрана, - но ты не знаешь и крепко спишь.
Я говорю себе: рано, рано, всё чинно-мирно, всё - гладь да тишь;
я говорю тебе: верю, верю, я говорю тебе: верь мне, верь, -
тебя выслеживаю, как зверя, тебя выслеживаю, как зверь.
Всё будет трогательно-внезапно, - и стыд и совесть сданы в утиль;
я слишком помню твой тонкий запах, чтобы позволить тебе уйти...
Пройди же мимо, меня минуя, пройди беспечно и налегке, -
и я пойду за тобой Гренуем, сжимая нежность - ножом в руке.
он зависим от времени суток и лунной фазы;
полусвет, полутьма, - ходячий театр теней.
«всё не так однозначно» – его любимая фраза;
вроде хочет меня увидеть,
а вроде – не.
полуискренность, полудоверие, полуправда;
не откроет карты – и не соврёт в глаза.
вроде рад он, а вроде – вежлив. и вроде – рядом,
вроде – сам по себе; не против, но и не за.
не отталкивает, если в спину впиваюсь пальцами
и смотрю – до изнеможенья – в его лицо…
мне, наверное, проще было бы с ним остаться,
будь он чистым бесом, подонком и подлецом.
вроде так решил он, а вроде – совсем иначе, но –
безупречным белым, зима, заметай мой след!
так устроен мир, –
всё чертовски неоднозначно;
вроде есть я, а вроде как
меня больше
нет.