Исключительно именам мы обязаны нашему историческому бытию, культурному действованию, знаковому развлечению. Чтобы мы без них делали в сетке немногочисленных комбинаций из старых житейских мудростей и новых технологических идей. Этого слишком мало не только для загадочно жадного до информационных потоков современника, но даже для скучающего и мающегося от бездействий аристократа, пришедшего к нам из тех прошлых времен. Кстати, единственное, что мы как потомки бесформенного буржуазного класса, прибрали к своим рукам от некогда благородных слоев, так это фатальную скуку, перемежающуюся с воинственным настроем. Для «достойнейших» представителей вершины человечества весь огромный сегмент их жизни надо было чем-то заполнить, и сделать это таким образом, чтобы желание пустить пулю висок или поучаствовать смертельном турнире были максимально отдаленны во времени и не вертелись в голове. Так в течение продолжительного срока равного жизни человеческой цивилизации аристократия мучила себя и свое сытое, ухоженное тело радикальными наслаждениями и мучениями, всем тем, что не дает покинуть родной дом в смертельном сне: кровожадной войной, всеохватной религией, живоносными оргиями, интриганской политикой, опьяняющей культурой. В сущности, выбор был небольшой, но продолжительность жизни тоже не отличалась библейскими величинами. Речь не идет об остальной, огромной части человечества, большинства которому просто надо было выжить. Итак, мы современный примитивнейший народ «маленьких» людей, задумчивое, вечно брюзжащее, но в глубинном смысле не способное изменить собственный фатум, большинство ныне позаимствовали ощущение скуки и вытекающие из нее ужасы у наших кровных врагов. И вот мы на работе и в свободное время озабочены исключительно одной вещью: чем и как себя занять? Сделать это должно максимально интересно и разнообразно, освятив, своим присутствием любое мыслимое желание, и озаботиться о каждом моменте такой короткой жизни. В этих стремлениях мы – предки низкого люда с безобразными манерами и нечистой кровью – превзошли даже самых именитых повес и разгильдяев прошлого. А кто не озабочен правильностью использования времени уже нашел путь в этой жизни. Но градация сильного и слабого, успешного и неудачливого, божественного и смертного не только не испарилась, но стала весомей, действенней, живей, многообразней, дифференцированней. Поэтому кто-то из высот тешит свое эго и сакрализует собственную жизнь яхтами, длинноногими гетерами, ваннами шампанского, а низина трескает кильки, заливая тщеславие пьяным смрадом. Но и последнего хватает не всем и не всегда. И здесь открылось решение из необъятного мира знаков, специфического мира, который по мановению руки может бесконечно расширяться как наша родная Вселенная. Знаков – этих универсальных работников по изъятию скуки – хватит всем с лихвой, вы не успейте употребить всё как в вашу жизнь придет смерть. Этим добром с вами поделятся ставшие как нарочно гуманными сильные этих земель. Нет, конечно, не каждый станет полноправным обладателем всех знаков, но точно каждый прочувствует их навязчиво незаметное присутствие близ себя. В нашем мире знакового всесилия и всеобщей эквивалентности настоящие изменения невозможны: никто не хочет терять тот бесплатный минимум знакового потребления ради сложной трудоемкой рутины достижения реальной власти вещей. Вместо требующей предельных усилий и не дающей больших шансов на победный и справедливый результат революции мы занимаем свое время в худшем случае ее образами, а в лучшем – применяем аскетичное революционное усердие на глубоко земные цели продвижения финансовой лествице. Знаки и плененность ими все более закрепощают нас, хотя и дают иллюзию автономности, свободы, собственного достоинства. Знаки и вовлеченность в них стали причиной нашего родового скудоумия, телесной астении, эмоциональной апатичности, нашего полновесного, вселенского молчания – единственной всеобщей реакции на события века сего. Так мы оказались в лапах несуществующей проблемы (борении со скукой) и пытаемся нейтрализовать ее несуществующими методами, полностью погрузившись в область знаков. Причем то, что предполагало фиктивную свободу – потребляй любые знаки – стало тоже определенным и ограниченным предприятием. Читая одинаковые книги, просматривая тождественные фильмы, прослушивая идентичные мелодии, мы чувствуем собственную исключительность, оставляя в забвении вопиющий факт массовости, поверхностности этих культурных явлений, - конвейерной продукции, превращающей плебс из мычащего в довольствующего молчанием. Суть в том, что высшие поделись с нами тем, что нас в тысячи раз закрепостило нас, оставив при этом иллюзию благополучия и свободы. В нашем теле как бы врос новый орган, отвечающий за знаковое потребление, потому что мозги в этом смысле явно задействованы. Этот орган постоянно находится в возбужденно нервном состоянии, что называется нудит, не оставляет в спокойствии и требует удовлетворения. Здесь и возникают имена, которые стали неким эквивалентом Читать далее...

В 20 веке соблазн стал постмодернистским понятием, описывающим снятие традиционной для классической европейской рациональности оппозиции «мужского» и «женского». Постмодернизм рассматривается через фундаментальный отказ от такого типа организации культурного пространства, в основу которой «положен единый мужской субъект представления». Именно эта категория и была оптимально разработана Ж. Бодрийяром, с помощью которой им же была описана современная этическая ситуация. В свое время, в эпоху господства религиозного мышления соблазн всегда представлялся дьявольским ухищрением и был связан с принципом «зла». Ныне же, в век доминирования психоанализа и дискурса «освобождаемого желания», когда спрос на секс, зло и перверсии запределен, проклятие продолжает оставаться наложенным на соблазн. С революцией 18 века буржуазная культура стала ориентироваться на природу, сексуальность и производство, а для соблазна они фатальны, ведь последний относится к строю искусственности и ритуала – к знаковому ряду. Соблазн оттеснен на задворки, остался в тени, или, скорее всего, во мрак безызвестности. Соблазн всегда пытается нарушить порядок – архаичный божественный или современный производственный. «Для всех ортодоксий соблазн продолжает быть пагубным ухищрением, черной магией совращения и порчи всех истин, заклятием и экзальтацией знаков в злокозненном их употреблении». Бодрийяр сравнивает соблазн с женственностью. Они неизбежны – это ведь оборотная («реверсия») сторона пола смысла и власти. Бодрийяр констатирует парадоксальную ситуацию господства двух противоречащих друг другу тенденций: систематическое изгнание соблазна из культуры и доминирование «мягкого» соблазна как рассеянной феминизации в социальной вселенной. В нынешней цивилизации при интенсивном центрировании на поле и желании, нет ничего более аморфного и неопределенного, чем эти феномены. Принцип неопределенности, став главным в западноевропейском обществе 20 века, наконец, распространился и на половую рациональность. Стадия освобождения пола и сексуальности привела к стадии полной их индетерминации, ведь нет больше нехватки, запретов и ограничений. Мы погрузились в стадию безграничного и безостановочного потребления пола. Желание всегда держалось на принципе дефицита – «запретный плод сладок». Но когда оно всецело сконцентрировалось на принципе ничем неограниченного запроса, оно потеряло всякую связь с реальностью. Когда желание повсюду, а такого не может быть, оно полностью утрачивает реальность и превращается в иллюзию или гиперреальность. Интерес к «женскому» в нынешней культурной мифологеме совпадает с переходом к общей индетерминации и соотносится с апогеем половой распущенности и «катастрофой принципа реальности пола» , то есть когда-то неустранимого закона половой дифференциации. Для Бодрийяра упадок психоанализа как жесткой идеологической структуры, его измельчание позволяет разглядеть новую интеллектуальную вселенную, где термины обольщения и соблазнительной обратимости заменили бинарные структуры и различительные оппозиции, – «вселенную, в которой жен¬ское уже не противостоит мужскому, но соблазняет его» . С помощью каких инструментов ныне борются феминистки против патриархальной структуры? Они пользуются типично мужскими методами, но никогда не подключают соблазн, так как стыдятся его, ведь он – судьба, сплетенная из подчиненности и продажности, искусственная инсценировка своего тела. А соблазн олицетворяет господство в мире «символического» и несоизмерим с обладанием политической власти. Феминистки отказываются от соблазна как от искусственного отклонения от истины женщины. А может женщина и никогда и не подступалась к своей истине-сущности, «оставляя за собой аб¬солютное господство над царством видимостей» . Присущая сила соблазна такова: все отторгнуть от своей сущности, истины и глубины, превратить в игру видимостей. Сила соблазна опрокидывает всю систему простой игрой видимостей. Соблазн сказы-вается в переворачивании всякой мнимой глубины реального, психологии, анатомии, истины и власти. Мало пользы разыгрывать бытие против бытия, но, оказывается, достаточно легкой манипуляции видимостями. «Мужскому» как глубине противостоит «женское» как неразли¬чимость поверхности и глубины, или как неразличенность подлинного и поддельного. «Женственность как маскарад» Жоан Ривьер как раз об этом – весь соблазн в одном фундаментальном положении: «Подлинна женщина или поверхностна – по сути дела, это одно и то же». «Мужское» знает надежный способ различения и абсолютный критерий истинности. Мужское определенно, женское не¬разрешимо». Такое понимание «женского» связано с определением пространства симуляции, где нет различия между реальным и моделями. Итак, в культурной плоскости «женственность» рассматривается как принцип неопределенности. Теперь женственность – не просто полюс, противопоставленный мужественности, а то, что вообще разбивает традиционную половую оппозицию, всяческую дифференциацию. В игре половых неразличимостей и проявляется, Читать далее...

Усталость – это прогорклая смертная истома, которая слабому зрится даже сладостной, но в последние минуты неосмотрительно ощущать медовую ауру сможет лишь тот, кто уже погрузился с печатью бездны на челе в иллюзию, полу¬сон, сумеречное состояние. Это место отделяется от благодатного «транс», «свыше», «за пределами» лишь каким-то тривиальным белым туннелем, создан¬ным, по-моему, чутким разумением не-человека, того, кто сам выходит за рамки общепринятых словес. Усталость побеждает меня, а мысли растут и нанизываются бисером, как грехи лысеющих брахманов и людей с оранжевым сердцем и неживой душой на карму универсума. Нужно бороться! Зачем?! «Здесь и сейчас» мне не нужно или мое тело обладает созерцательным инертным темпераментом или... Я просто слаб. О, Боже, если это – правда, то данная ошибка, сия несостоятельность будет мне стоить обитых войлоком стен рая, общения с некими занудами, бездарно проведшими свое странствие во времени, и освещения моего предыдущего с умиляющими абсурдом подробностями. Словами можно и далее восхищаться, пускать им фейерверки, хлопать в ладоши со штампом перезрелости на лице, но если некоторые старцы в серых балахонах под вымученной годами бородой зычно возглашали панегирики безмолвию, значит, не все так весело и звонко в царстве звуков, знаков, смыслов. Те минуты трудно описать. Еще труднее о них рассказать за чашкой горячего шоколадного нектара с бисквитами сострадательным соседям, «когда же этот, как его там, "мистик" вернет долг?». Соседи тонут в реке сознания, а её поток усиливается и несравненно давит на стенки бытия, экзистенции с именем «Я-Сам». Но видно Великий Архитектор пожалел крепкого материала для перегородок моего существования и плотина прорвалась, унося а собой бороздистый комок переживаний и столб жизни. Все… Странно, но меня ничто здесь не удивляло. Состояние шока подавлялось и накрывалось внутренним освобождением и открытым интересом к нынешнему контексту себя. Новизна – подходящее понятие – знак для находящихся там явлений и предметов, хотя все они были смутно знакомы. Вероятно, находились в преображенном состоянии. В тот момент они были ценны сами по себе. Я не видел в них не субъектов и предикатов, не личности и ее достоинств. Бытие заиграло новым цветом. Новая реальность хороша без восприятия и раздумий, без косвенной практической выгоды. О да, здесь у меня появился новый совершенный взгляд на данность, избавляющий от страданий и терзаний пояска смыслов. От мысленного упоения меня спасло неловкое движение руки, а рассеянность свойственна и спасительна для людей, часто и продуктивно мыслящих, или тех, кто во взрослом возрасте живет под материнским покровом. Жертвой моей некоординированности стал обыкновенный мотоциклетный шлем, к коему приставку «кибер» никак не пришлепаешь. А сей шлем был, кстати, виновником моих невинных чувствований свободы и просветления. Стало опять неприятно на душе, но зато я был вновь обыкновенным человеком. Забыл сказать о том, где же я находился. Все, вероятно, ожидали увидеть привратника Петра с ключами, распределяющего степень, интенсивность получения удовольствий или взимания их с особо переусердовавших наслаждением во время пребывания на бренности. Но я был лишен «идонэ» созерцать сию и другие, аналогичные и весьма интересные картины неземного социализма. Рай, ад, геенна, зазеркалье и другие прелести-словечки, любимые многими народами и утешавшие стольких праведников и «не очень», ныне не подходили под название данного места. Думаю, что всезнающий широкоплечий афинянин назвал бы «гурманоуранией». В общем, я находился в ресторане, обстановка которого не располагала к еде, но и не привносила невыносимых элементов ужаса и отвращения. А в атмосфере кунжутных булочек и вяленного лосося, которые впоследствии оказались небесной амброзией, я заметил колебания запахов и ароматов от порханья бабочки, вестника ожидания и встреч. Чутким к движениям в пространстве был не только я. Всё закопошилось. Посетители, до этого обособившиеся друг от друга и выражавшие своими лицами странные гримасы, обусловленные собственными пристрастиями, вдруг засияли блеском отполированной лысины и заерзали на стульях в такт полонеза. От этого стало чуть уютней, будто находишься в плену у заботливых лар и пенат. От меня, вероятно, исходило тоже вдохновение. Радостное предвкушение мягко трепало локоны волос клиентов и перья тревожных какаду. А у неких чудаковатых гурманов на тарелках устрицы деловито поедали майонез и пряности, не особо задумываясь о фантастичности данной ситуации, а деликатно пожевывая, стараясь не вызывать ненужной брезгливости. Бытие зашевелилось, стало развёртываться и сгущаться, меняло локальную консистенцию. А я бы сказал проще! Готовятся к встрече! А с кем же? Я поддался общему настроению. Мои руки как отлаженный механизм поправляли бабочку на смокинге, а туловище пыталось принять более удобную и элегантную позу. Во многих случаях люди разные свои действия отдают под контроль выработанных природных механизмов, а сами лишь следят или Читать далее...

Я – изолированная человеческая пошлость. Ем, пью, сплю, перемещаюсь на общественном транспорте... Люблю молчаливые красивые женские лица. Мне нравиться проза Л. Андреева, хотя она и мрачновата, вредит пищеварению. Спасаюсь добрым стаканом виноградного сока во время похмелья. А в целом, ничего особенного. В мире столько чудесных привычек и странностей, поэтому никто не замечает моего присутствия. Но ведь я есть. И я вижу. Вижу стол, деревья, дорогу, фонарь... дух времени. У меня был жизненный стержень, да и тот пропал из-за жалкого статейного текста: "...с известной осторожностью о деятельности N можно сказать следующее. Для него характерны экзорцизмы, нарушения заповеди о субботе, нарушения предписаний о ритуальной чистоте, полемика с еврейским законничеством, общение с такими деклассированными личностями, как сборщики налогов и проститутки, симпатия к женщинам и детям. Следует также заметить, что он не был аскетом, а любил поесть и не отказывался от вина. Он призывал людей следовать за собой и собрал небольшую группу приверженцев, мужчин и женщин. Самая большая помеха при попытке составить представление о личности N - это то, что мы не можем узнать, как он понимал свой конец, свою смерть. Достоверно известно: он был распят римлянами, принял смерть политического преступника. Едва ли можно понять эту казнь как внутренне необходимое следствие его деятельности; скорее она произошла в результате ложного истолкования его деятельности как политической. Тогда его участь - результата нелепой случайности...". Вот тебе и благодарность. А ведь автор этого отрывка очень любил и преклонялся перед N. А может это новый тип благочестия, когда к богам обращаются мужественно и правдиво. Нет, где-то крики таких правдолюбцев я уже слышал в прошлом... Вспомнил. "Обжора и пьяница, приятель сборщиков податей и прочего отребья" (Мф.11,19). До этого я знал о Христе и это знание было для меня существенной опорой. Конечно, фигура Богочеловека выглядела несколько противоречивой и неясной, но в уме оставался устойчивый образ Господа и великого учителя. Но 20 век заполнился кучей Иисусов и христов. Современные методы интерпретации превратили некогда единую историческую личность в толпу литературных двойников. Люди вы потеряли моего Христа. Прошу вас, найдите, верните!.. Но судьба не позволила остаться в уюте невинного незнания. Ответ был не в людях, а в настроении (или нестроении) эпохи. Только исторический факт в своем здесь и сейчас истинен, а всякое его восприятие (следовательно, истолкование) - не то чтобы ложно, но оно принадлежит к совершенно иной группе явлений. Строго говоря, между Иисусом истории и Сыном Человеческим евангелиста Марка лежит бытийная пропасть. Искать Подлинность - бессмысленное дело, общаться с литературными персонажами - глупо... Что делать? Пить виноградный сок по утрам? Можно, конечно, семью завести и исполнить заветы сэра Чарльза Дарвина: поспособствовать размножению нашего вида. Но в поведении особей "голой обезьяны" существует ряд странностей. Если она схватила за одну из конечностей самого призрака "века сего", то теперь никуда не отпустит его. Чего ж не спросить, что за пакости он нам готовит на этот раз. Современный мир – это разрушающая мощь. Неудержимая машина чудовищной силы, которой люди в определенной степени могут коллективно управлять, но которая также грозит вырваться из-под нашего контроля и может расколоться на части. Неудержимый мир динамичен и не следует в единственном направлении. Мы несемся по "туманному" маршруту. Современный мир отделяет рутину обыденной жизни от безумия, преступности, болезни, смерти, половой жизни, природы. Такая изоляция дает нам большую онтологическую безопасность, однако ценой этого оказывается исключение из социальной жизни фундаментальных экзистенциальных вопросов, которые ставят людей перед важнейшими нравственными дилеммами. Например, безумие вольготно прогуливалось по тропам эпохи Возрождения, блистало на страницах гениальных произведений "Король Лир" и "Дон Кихот". Но через некоторое время оно уже в плену у разума, угнетаемо им. Аффект вынужден томиться в "стальных сетях", расставленных рациональностью. Эмпирическая психология современности - продукт отделения сумасшествия от здравой мысли, произошедшего в 18 веке. "Психиатрия - монолог разума о безумии". Безумие было обличено в грехе, поэтому психиатрия - не научное, а моральное предприятие. Сейчас безумие заставляют судить о себе самому, вынуждая признать свою крайнюю ущербность и уродство. Такой внутренний контроль является наиболее подавляющей формой контроля. Как навязчивая идея. В нашем господствует дисциплина, технология дисциплинарной власти, основанная на военном порядке. Это не всеобъемлющая система власти и господства, а скорее куча властных микровлияний в обыденности или "официозе". Сейчас чиновники наблюдают все, что ими контролируется. Они способны выносить приговоры и наказывать тех, кто нарушает норму. Так, человека могут негативно оценить и наказать в категориях времени (за опоздание), Читать далее...

В чем секрет мечты этой престарелой, делающей шпагат, маленькой итальянки? Ставка на сексуальный эпатаж, вероятно, является решающей, хотя стоит сказать, что успех знака в сфере массовой индустрии развлечений всегда случаен. Конечно, существует некоторые закономерности, знание о которых, дескать, позволит приблизится к главной вершине – вершине образного узнавания, так называемой популярности. Но как только таковая закономерность становится узнаваемой для многих, она перестает быть действенной, полезной. То же произошло с сексуальным эпатажем, именно он гордо послужил одному образу – Мадонне, а впоследствии из-за своего частого мелькания был вынужден избавиться от родового качества решающей причины успеха. Теперь и без него можно, а можно и с ним; ведь он перестал быть чем-то событийным, ярким в силу частого своего появления на сцене. О, сексуальная эксцентрика и половая разнузданность, мы так по вас скучаем и вы так далеки от нас, ведь вас поглотил всеобъемлющий образ развращенной Мадонны. Поэтому секрета Мадонны не существует; раз оказавшись на Олимпе истерзанных вниманием знаков и образов через использование беспроигрышного способа, ты уже не сможешь спуститься вниз, но ты обязан вторить себе, рецитировать все банальные идеи, которые с тобой теперь связаны, короче совершать и совершать идейные фрикции, которые впоследствии еще быть может доведут до нового знакового экстаза и распыления имени по бескрайним просторам медиа. Поэтому мы скучаем по жестким сексуальным играм, ведь они всецело принадлежат бабушке Мадонне – этому скверно стареющему, закаченному ботоксом, трудом йогов и испанских тренеров, лишенному и капли женственной чувственности, уже только похожему на человека, существу. Лишенная каких-то характерных округлостей и грациозных изгибов тела, она выступает скорее как архаичная мечта античного эллина-педераста, обучающего «ars erotica» стремящихся к познанию «частного и тайного» миловидных отроков. Та, в ком сексуальное течение стало потоком, соединившим две половых полярности, низвергнувшим телесный диморфизм. Мадонна – это некогда эстетически безупречный образ гермафродита, совместивший в себе силу протезов и радость дышащей телесности. Это – плоть невинного, натренированного подростка, заключенная в съежившуюся кожу безумной старухи. Произошло полное стирание различий мужского и женского; вокруг земли носится спутник десексуализации. Парадокс этого времени: она – сексуальный символ эпохи. Стоит теперь исполнить реквием по сексуальности. Сейчас Мадонна, самоповторяясь в очередной раз, прилепилась к дискотечной культуре геевских бань Сан-Франциско, ее образам и ее звучанию. Следующая область, где можно поживиться и поддержать образ уставшей, но не желающей уходить на покой, поп-королевы. Осталась только светоносная и ярчайшая кажимость дискотеки 70 – 80-х, совмещенная с претенциозностью, цветовым мельканием и мощным колоритом травести, плотной пленкой натянутые на снобистскую, не боящуюся ударов времени, аристократку седеющей Британии. Мадонне – 50 лет. Кто бы мог подумать, но и всей поп-индустрии примерно столько же. Музыкальному глобальному направлению, которое, паразитируя на ведущих и вообще проживающих не долгий срок жанрах, стало образом бессмертного и неуничтожимого звукового ряда. Насколько поп-музыка универсальна по причине постоянных заимствований из других музыкальных областей, настолько она гипертекстуальна, то есть составлена из отдельных избитых фрагментов, и обезжирена, то есть максимально приближена к восприятию любого обывателя. Именно в век разнообразных методов поисков себя, тягучего самоотождествления, где даже большинство музыкальных жанров претендуют быть определителями значений человеческого существования, только поп-музыка, не обладая амбициями на всецелый захват человеческого мира, рассматривает себя только как музыкальный развлекающий жанр. Бессмертный механизм поп-музыки возводится как бы на олимпийскую вершину, над всей совокупностью звукового универсума. Жизнь любого музыкального жанра стандартна и непродолжительна, включающая в себя неизвестное рождение, недолгое акме, смертоносный кризис и нарочитую кончину. Так проходит и будет проходить невнятное существование каждого новоявленного звукового организма. И лишь поп-музыки все нипочем; она успешно ускользнула от знаковой смерти за счет трупопоедания других музыкальных жанров. Поэтому она навсегда останется неистребимой, ведь она снова и снова будет актуальной, современной и востребованной, опыляясь на самых цветках музыкального мира. Не нужно никакой революции звука, ни творческого борения и поиска, ни поиска жемчужин в бескрайних долинах звукового мусора; необходимо всего лишь звуковое и идейное размягчение, доведение до стереотипа чистейшего развлечения. И поэтому печать смерти никогда не коснется этого «инопланетного» звукоряда. Обычно, считается, что такого вида музыка ассоциируется с легкостью, незатейливостью, мелодичностью, веселостью, непритязательностью, и, вероятно, это действительно так. Но отчасти. Читать далее...

Современный технологический мир сейчас представляет собой, кардинально изменяющееся в большинстве своих аспектах, человеческое сообщество, а в таких динамичных условиях перманентно меняющихся ситуаций следует оперативно находить нужные решения. При постоянных политических изменениях, во взрыве общественной морали, разрушении старых социокультурных идеалов, да и в состоянии собственной внутренней неустроенности (в силу известных всем причин: репрессивной политики антицерковного советского государства) Русской Православной Церкви необходимо адекватно реагировать на события современности и, сообразуясь с этим, определять пути последующего своего движения. Ответ церковного сообщества должен проявляться не только в явных официальных церковно-политических деяниях и документах, но и в размышлениях, догадках, прозрениях отдельных христиан. В очередной раз Церкви необходимо самоидентифицировать себя, но уже в условиях постиндустриальной (информационной) цивилизации, социума развитого капитализма, или общества «консюмеризма». Но чтобы точнее и обстоятельнее дать решение такой животрепещущей проблеме, должно обратиться к более отвлеченным предметам, например, к вопросу о возможности и необходимости существовании вообще религиозности в современном мире. Нас здесь волнует место и роль религиозности в рамках заданной своеобразной общественной формации. Чем является религия сейчас? На этот вопрос дадут ответ три собирательные, отвлеченные фигуры, культурологические типажи, текстуальные маски (одни из многих, из бесчисленного множества) технологической постсовременности. 2.Дискурс политкорректного гуманитария. Современная научная аналитика такого важнейшего явления как религиозность отлична от традиционного аналитического метода самими своими структурными принципами и общим исследовательским подходом, игнорирующим мистическое, запредельное, трансцендентное измерение. Собственно гуманитаристика профанирует этот предмет, низводит до простейших мыслительных схем; религиозность описывается и осмысляется в роли обыденного, хотя своеобразного и архаичного по происхождению, феномена гуманитарного порядка. В основном позитивно оценивая участие религии в истории, светские исследователи-религиоведы усматривают в ней антропологические, психологические или социальные свойства и подходят с критериями, приличествующими для таких современных дисциплин, как психология, социология, литературоведение. За таким с виду дружелюбным, невинным, политкорректным и в целом примиряющим оцениванием проглядывается основательное низведение религии в ряд светских социокультурных институтов. За религией признается весь набор положительных и жизнеутверждающих качеств в процессе созидания человеческой цивилизации, но отрицается единственное, «ультимативное» (выражаясь языком Пауля Тиллиха), специфическое свойство – запредельность происхождение, мистичность основания, историческая трансцендентность. Самое интересное, что в деятельности многих нынешних богословов не только либерального (что понятно, ведь либерал изначально постулирует методическую первостепенность и фундаментальность принципов гуманитарных наук), но и консервативного направления просматривается идентичное забвение этого важнейшего момента. Когда религиозный консерватор говорит о воспитательном, общественном, патриотическом значении религии, – это именно такой случай. И эти аспекты в текстах большинства все более выделяются, начинают преобладать над специфическими свойствами религии. Итак, над некогда центральной и незыблемой религиозной территориальностью навис туман аморфных, предельно абстрактных, отдаленных от действительности категорий, оперируемых педагогами, психологами, социологами, – жрецами нового культа «светскости». Дискурс симпатизирующего религии среднестатистического светского исследователя предельно корректен, смягчает остроту и противоречивость действительности, представляет ее в усредненном же облике. Религиозность, несмотря на частные неприятные коллизии в отдельных аспектах (например, инквизиция и репрессивные институты христианского государства) и историческую неприглядность в целом, – феномен, оказавший решающее и положительное влияние на динамику социального развития в прошлом, играет свою значительную роль внутри человеческих сообществ и поныне. Суровость оценок относительно места религиозности в современном обществе оппонентов данной точки зрения, некоторых аналитиков-социологов, неоправданна, так как ныне религия остается авторитетным социальным институтом, а ее основными этическими принципами руководствуются многие люди. Но поверхностный взгляд на нынешнюю ситуацию пессимистично настроенных исследователей выводит следующее утверждение; сейчас религия растеряла все свои претензии на универсализм и социальное главенство, она заняла свою нишу в обществе и обладает силой только для небольшого числа своих адептов, по крайней мере, это относится к положению западноевропейского мира. Для симпатизирующего религии исследователя, таковой правдоподобный тезис не учитывает Читать далее...

Все сказанное есть эмоциональная обработка автором нескольких интуитивно воспринятых положений. Амбициозное во вселенских масштабах племя «голых обезьян» становится пленяемым своим верным орудием – знаками, образами, языком. Если к скорому времени мы не превратим нашу обитель в свалку использованных вещей, потерявших что-то в нашей привязанности к ним, то уж точно сделаем родную планету местом расположения электронного архива, монструозного скопления, заполненных до верхов знаками, винчестеров. Мы стали искренними пленниками языка, и эти связывающие объятия мягки и дружественны нам, ведь они дают нам иллюзию, фиктивное ощущение преодоления эволюционного фатума человечества. Если ранее анатомия была нашей судьбой, то сейчас равноценным игроком в области фатальных причин стал и порожденный нами же универсум знаков. Кто бы мог подумать, но послужить можно и двум господам, вернее быть их верным рабом. Лукавство знаков заключается в том, что за внешней их прагматичностью и функциональностью, позволяющей поддерживать эволюционный рост человечества и представляющий большие шансы для выживания, кроется неуемное стремление к освобождению от всяких уз действительности и вирусный порыв к самокопированию, беспредельному размножению. Поэтому наша быстротекущая гонка за познанием есть всего лишь рабское, послушливое дело распространения текстов и образов. Гигантские объемы все разрастающей бессмысленной информации создают вероятность образования нового мира, другой вселенной. Ведь дело в следующем; наше природное любопытство и погоня за знанием является только оболочкой фундаментального и самоорганизованного размножения текстов. Наша ошибка заключена в том, что знаки в отличие от нас принципиально бессмертны, неуничтожимы, нетленны. Они следы в бесконечность и пребывают в мире, где нет правил, различений, ценностей, степеней. Это уже мы пытаемся придать им упорядоченный вид, классифицируем их, наделяем их уровнем значимости, в чем тексты совершенно не нуждаются, они просто живут, размножаясь. Вы скажите: о чем Ты говоришь, знаки не могут нами манипулировать, так как они остаются всего лишь незначительным инструментарием, чем-то второстепенным?! Согласен, но ответьте, что же тогда за сила заставляет все более погружаться в мир знаков, создавать это безумнейшее количество текстов и делать ощущаемыми терабайты визуальных рядов?! Какая-то невидимая мощь стоит за всем этим. Сами знаки – это пустота, ничто, небытие, неведомые следы существования, не предусматривающие никаких правил и закономерностей. Знаки паразитарны и не уничтожимы, они ждут своего носителя, собственного разносчика. Поэтому самое отвратительное, недостойное и сверхлживое знание не подлежит отвержение и забвению, оно всегда начеку и готово вернуться и господствовать. Люди считали, что, отгородясь от обветшалых в своей неправоте и жестокости идей прошлого, они станут свободны, смогут заново отстроить цивилизацию и проникнуться духом собственного всесилия. Но уничтожение старых мыслей обернулось их всеохватным воскрешением. Орды идей и высказываний заполонили информационные поля, чтобы быть в миллионный раз использованными нами. Отвергнув знаки старого, мы забыли о важнейшем их свойстве – неистребимости, и они вернулись в пожелтевшем обличье, чтобы побелеть и оставаться нашими любимцами. Человечество призвано судьбой покончить с собой, погрязнув в коммуникативном делании, изрыгая знаки и символы своей плотью, с мимическим оскалом беспрерывного общения перед пустым ликом смерти. Извращенная потребность пользоваться знаками стала нашим единственным уделом на земле. Сдохнуть на телефонной трубке, умереть за игровыми баталиями, подавиться кулинарным попурри, остановить сердце в приступе любовного экстаза, или окочуриться от телесной атрофии, досматривая очередной киношедевр, - вот наш жребий. Да здравствует иди(е)ократия, чистейшая, незамутненная реальностью игра знаков. Жить информацией – гениальнейшая по своей абсурдности потребность, желание, ставшее необходимостью рода человеческого. Первостепенная задача – понять, что же движет человеком, когда он все более скрывается в океане оцифрованного знания. Чем сообразовывается нынешний обыватель, щелкая объективом цифрового чуда в многотысячный раз на замыленный вниманием предмет, компилируя в архивный утиль очередную научную монографию из сотни своих же аналогов, выбивая программный код следующего игрового ремейка сиквела… Хотя она является до крайности примитивным миром двоичного кода, вселенная информация стала всем для человека. Раньше, когда каждое слово было жестко привязано к определенной вещи, равноценность знаков в своем ничтожестве была истиной неявной. Но теперь в мире, где доминируют беспредельные комбинации двух вариантов, в основных качествах знака уже трудно ошибиться. Набор двоичного кода – всеобщий эквивалент всей мировой библиотеки и дорога в информационное «никуда». Двоичный код – это толчок в пропасть, вернейшее и бескомпромиссное доказательство отсутствия какого-то различия, подобия Читать далее...

Большинство нынешних этических систем, принадлежащих весьма разным религиозным конфессиям или секулярным течениям, исходя из господствующего суждения современной рефлексии, страдают внутренним интеллектуальным провинциализмом, ограниченностью, закрытостью. Не многие идут на диалог с совершенно иными этическими культурами. При этом большинство пытаются представлять себя претендующими на универсализм и истину в последней инстанции, избирая своим источником небольшую совокупность исторических событий, ограниченных локальной интерпретацией. Хотя особая акцентуация на конкретных исторических фактах, специфическое их истолкование с помощью рецитирования традиционных и почитаемых текстов, неизбежны и фундаментальны для любой религиозной культуры. Исходя из суждения о существовании двух основных источников любой этической системы – могучей традиции и перетолковывающей её современности – во многих устоявшихся религиозных течениях существует разбалансировка сил в сторону первой. Вселенское нынешнее оценивается с позиций конкретно фиксированного территориального прошлого (частное событие во временно-пространственном континууме является центральным и определяющим для всех остальных). Это суждение является действительным и неизбежным относительно большинства религиозно-этических концепций. Но возникает проблема забвения «Другого», отдаленного от нас во времени или пространстве. Христианство решало вопрос «инаковости» с помощью миссии (пространственная координата) и утонченных догматических тезисов (временная координата). Но эти способы в своем нынешнем осуществлении еще далеки от совершенства. Так как в сложившейся ситуации лучших решений нет, культуру «других» нам остается лишь изучать в духе предельной уважительности и заинтересованности. На рубеже 19 – 20 веков проблема философского модернизма и тенденция осовременивания традиционной мысли была весьма ощутимой и чуть ли ни решающей. Некоторые философы 20 века в достаточно пространных формулах пытались изъяснить роль религии в современной социальной действительности. Одна из условных групп рассматривала религию через сопоставление ее с доминирующим с Нового времени научным знанием. Это противопоставление чаще всего представляло религию в невыгодном свете; научное мышление долго находилось в тени религиозных и метафизических принципов, а после своего освобождения жестко отнеслась к своим бывшим «опекунам». Хотя часто выступал и классический критерий «разделения знания», где каждый из оппонентов получал свою сферу компетенции. Господствующее церковное суждение в отношении секуляризма является однозначно негативным (пусть и вариативным в своих нюансах): секуляризация – как символ отхода европейской культуры от христианских духовных основ – является предательством Божественной воли и, соответственно, религиозного образа жизни. Поэтому богословы в основном консервативного направления категорично оценивают секуляризацию как «апостасию», или вероотступничество. Констатация этого выливается либо в образе ностальгического вожделения нового христианского общества или государства вроде старинных религиозных теократий, либо в виде напряженного эсхатологического ожидания окончательного, предельного отступления от веры в событии поклонения народов апокалиптическому антихристу. Некоторые русские богословы фиксировали в секуляризации и ее этико-нормативных следствиях, возможно, органичный для общественного развития, но негативный для религиозности, естественный исторический процесс. Для Н. А. Бердяева секуляризация Нового времени – лишь правдивое внешнее выражение духовных изменений человечества. Секуляризация – лишь подлинный показатель исторической неудачи всех теократий. Протоиерей В. В. Зеньковский, негативно оценивая это явление, все-таки постулировал то, что частично и в известном смысле секуляризация многих социальных и культурных институций происходила уже в недрах самого церковного сознания, а также и вне его, но, не противопоставляя себя ему, то есть не в борьбе с Церковью. Когда М. Вебер предупреждает нас о процессе рационализации, он обращает наше внимание к проблемам разочарования, вызванных последней. Один из наиболее общих тезисов М. Вебера заклю¬чается в том, что вследствие рационализации западный мир все более разочаровывается. Разочарование предполагает вытеснение «ма¬гических составляющих мышления». Вебер увидел, что история покинула околдованное прошлое по пути к разочарованному будущему – путешествие, которое постепенно лишает природный мир его магических свойств и осмысленно¬сти. По мнению Вебера, в рамках скоростного развития науки и бюрократиче¬ской социальной организации разочарование все дальше будет отступать от институциональных центров нашей культуры. Доведенный до конца, данный про¬цесс превратит жизнь в повесть, которая, безусловно, не будет означать ничего, так как смысл из нее выхо¬лощен. Современная западная социология во многом опирается на постулаты М. Вебера в своих исследованиях религиозных феноменов и их исторического бытия. Западные Читать далее...

«Система вещей» («Le system des objets») вышла впервые в 1968 году и сразу при¬несла славу Жану Бодрийяру. Целая сфера современ¬ного общественного быта – потребление товаров, вещей – открылась в ней для исследования строгими научными ме¬тодами и одновременно для глубокой социальной критики. Эта работа наметила всю дальнейшую проблематику его творчества и пред¬ставляющая собой развернутую критику «общества потребления» на основе социологизации коннотативной семиологии Ролана Барта . Помимо очевидного влияния по¬следнего также прослеживаются следы идей Клода Леви-Стросса , Марселя Мосса , Жака Лакана, Герберта Маркузе и других. Заимствуя марксистскую и психоанали¬тическую фразеологию, Бодрийяр все-таки дистанцируется от структуралистской интерпретации марксизма и психоанализа . Данная установка позволяет Бодрийяру предвосхитить критику постмодернизма изнутри и зафиксировать воплощение концептуальных построений и мифологем постструктурализма на «реальном», объектном, иначе – вещном уровне. 4.2. Вопрос классификации вещей. Критерии классификации. Бодрийяр задается вопросом классификации вещей в пределах общества изобилия; бытовым предметам еще не дана полная опись наподобие научной номенклатуры в области флоры и фауны. Количество вещей увеличивается таким образом, что в языке даже образуется нехватка слов для их наименования. Критериев для проведения классификации существует огромное количество, о чем опять свидетельствует все возрастающее (вплоть до бесконечности) число самих вещей. В своем движении технические вещи имеют тенденцию к преобразованию во всецело объединенную систему. Технология поведает строгую историю вещей, где при каждом синтезе различных функций возникает новый смысл, новая объективная структура. А главные роли здесь будут играть, отличные от реальных вещей, так называемые «технемы» (используя аналогии с лингвистическими «морфемами» или «фонемами»), на сочетании которых опирается технологическая эволюция. Поэтому даже возможна дисциплина «структурной технологии» – науки об организации «технем» в более сложные технические объекты. К сожалению, она может быть строго применимой лишь в узких секторах – там, где техническая необходимость позволяет осуществиться требованиям структурности, где сводится к минимуму воздействие природы . Но такой анализ явно не эффективен в применении к системе бытовых вещей. Бодрийяра, в конечном счете, волнует феномен конфронтации рациональности вещей с иррациональностью потребностью. Большинство современных предметов быта ускользают от технологической структурности (от сферы своего назначения или функции) в область вторичных значений (в сферу культуры). Наше бытовое окружение в высшем смысле бессвязно, в нем сочетаются функционально разобщенные вещи, которых заставляет сосуществовать сам человек с его потребностями. При этом люди не ищут путей разрешение этой несвязности, а отвечают на все возрастающее увеличение потребностей приобретением новых вещей. На существенный строй вещей воздействует живо переживаемая, хотя и полностью вторичная по своей сути, система культурных потребностей. В конце концов, строй вещей под таким давлением теряет свою объективность. Теперь, когда любой функциональный предмет конкретизируется в различных формах, мы входим в сферу «персонализации» изделий и сферу несущественного. Современная индустриальная вещь (в отличии, например, от ремесленной, где вторичные черты определяются случайными вкусами заказчика или исполнителя) всецело детерминируется производством, которое через несущественные качества или принцип моды осуществляет свои цели (а таковые могут быть самыми разнородными). Теперь нельзя выделить автономную область технологии. В современных условиях уровни объективной денотации и коннотации (здесь вещь получает психическую нагрузку, персонализируется, поступает в практический обиход и включается в систему культуры) не поддаются четкому разделению, как, например, языковой код (или «язык») и речь в классической структурной лингвистике. У Бодрийяра, проводившего сравнительный анализ феноменов языковой системы (исходя из структуралистской лингвистики, положений которой придерживался «ранний» Бодрийяр, естественный язык образует стабильную систему, имеет четкую структуру и фактически не эволюционирует) и системы вещей, последние могут быть правильно описаны лишь при усвоении важной предпосылки – постоянного наложения бытовой сферы на техническую. «Опи¬сание системы вещей невозможно без критики практической идеологии этой системы. На уровне технологии проти¬воречия нет: здесь у вещей есть только их прямой смысл». Таким образом, гуманитарная дисциплина может быть лишь наукой о смысле и его нарушении, то есть она должна объяснить, каким образом система техники скатилась в бессвязную систему быта. Бодрийяр в своем исследовании выделяет четыре самостоятель¬ных и соотносимых друг с другом ракурса описания си¬стемы вещей: «функциональную систему, или дискурс вещей», «внефункциональную систему, или дискурс субъекта», «мета- и Читать далее...

В контексте заданной темы «Экология языка как духовно-нравственная проблема» я попытаюсь коснуться частного вопроса оценки матерной брани, или инвективы, с этической позиции, а конкретнее – позиции русской религиозной культуры. Но начнем с общих положений, определения и характеристики матерной лексики. Инвектива (от латинского «invectovus» – полный выпадов, резкий;[1] от английского «invective» – обличительная, обсценная речь, брань) определяется как «гневное выступление против кого-либо; оскорбительная речь; письменное или устное обвинение».[2] Это – и культурное явление социальной дискредитации субъекта посредством текста, и устойчивый языковой оборот, воспринимающийся в конкретной традиции как нечто оскорбительное, связанное с «низовыми» аспектами культуры. Механизм инвективы определяется ситуациями нарушения культурных требований, выходом за границы господствующих поведенческих норм. Часто сила матерной брани соответствует силе культурного запрета, то есть наиболее ругательные выражения отражают характерные стороны табуированного, запретного поведения. В целом же стоит сказать, что весь спектр значений инвектив строго определен спецификой конкретной культуры. Например, в культурном пространстве, где преобладают остро выраженные религиозные, в частности – христианские, элементы наиболее типичны инвективы, выводящие своего адресата из сферы божественного покровительства (англ. «God damn» – «будь проклят Богом») или связывающие его с нечистой силой (русское «иди к черту»). При утрате культурным запретом своего статуса снижается выразительность и эмоциональность соответствующей инвективы (к примеру, стоит сравнить нейтральность общеевропейского выражения «черт возьми» с аналогичным средневековым: в Испании того времени девушка, произнесшая эту инвективу, считалась морально падшей). В предельном варианте частое употребление утратившей свой исходный смысл инвективы приводит к полной утрате ею оскорбительного значения. Смысловым ядром инвективы является воображаемый факт нарушения культурного запрета. Она практически не связана с первичным значением,

Читать далее...

Понятие «современности», открыто противопоставляемой «древности», появилось в эпоху зарождения гуманизма с распространением так называемой «сравнительной истории».[1] Эта проблема проявилась со всей остротой еще в конце 17 века в «споре древних и новых»[2] у французской интеллектуалов и стала впоследствии одной из животрепещущих. Тема же «постсовременности» стала объектом обсуждений в среде не только французских, но и вообще западноевропейских интеллектуалов в 60 – 70-е годы прошлого века. Число исследовательских текстов за довольно короткое время резко возросло, отчего в силу многообразия интерпретаций сама проблема потеряла всякий смысл.[3] Здесь виртуозно сыграл закон самой «постсовременности»: бесчисленность комментариев, первоначально намеревающихся уточнять и пояснять текст, приводит к размыванию и окончательной утрате исходных значений. Такое рассеяние смыслов грозит полной неопределенностью, поэтому подменяется примитивным, но однозначным, образом; так возникла живучая и вульгарная карикатура на «постмодерниста» – беспринципного циника, литературных дел мастера, безжалостного ниспровергателя традиционных устоев. В «постмодернистских» текстах замечают оригинальную лексику, необыкновенную стилистику, нетривиальный методологический подход, но при этом низводят «постмодерн» до уровня игривой, несерьезной и вышедшей за рамки приличий «модернистской» текстуальности. Чем же отличаются эти мировоззренческие «отец» и «сын», – главные персонажи ушедшего века.

 

Модернизм – это неустанная вера в созидание институционального, рационального и главное сциентистского будущего – грядущего с наименованием «экспертократии» (идеальный бесклассовый социум, основанный на принципах чистой коммуникации и профессиональной компетенции). Прошлое, хотя постепенно развивалось и даже, в конце концов, привело к «модерну», виновно во множестве нелепых ошибок и дерзких заблуждений, обусловивших такую медлительность в этом движении к «наукообразному» раю. «Модернизм» самоуверенным росчерком подписал смертный приговор прошлой цивилизации; он даже со свойственной «юношам» пылкостью признал себя ответственным за деяния пращуров. Теперь он будет справедлив, будет опираться исключительно на самодостаточный и творческий разум, отдаст власть компетенции и гуманности. Модернизм – это пророческий возглас «чистого» сциентизма, воззвание ничем ни затемненной

Читать далее...

Читать далее...

Христианство и постмодернистский дискурс.Многим среди верующих интеллектуалов когда-то придется столкнуться с вопросом о «постмодернистском» дискурсе, отражающем сейчас в западноевропейской культуре самые волнующие темы. Естественным покажется и желание узнать судьбы христианских конфессий в океане секулярной «постсовременности». Оказывается, эти темы далеки от той однозначности, с которой часто расправляются в отношении западной действительности. Сразу хочу заверить, что данный текст, несмотря на заведомую философичность, непосредственно касается положения христианства в «постсовременном» мире, стоит лишь внимательно дочитать до конца. Понятие «современности», открыто противопоставляемой «древности», появилось в эпоху зарождения гуманизма с распространением так называемой «сравнительной истории». Эта проблема проявилась со всей остротой еще в конце 17 века в «споре древних и новых» у французской интеллектуалов и стала впоследствии одной из животрепещущих. А уже тема «постсовременности» стала центральным предметом обсуждений в среде не только французских, но и вообще западноевропейских интеллектуалов в 60 – 70-е годы прошлого века. Число текстов, исследующих сие содержательное поле, за довольно короткое время достигло огромных размеров, но в силу многообразия всевозможных интерпретаций сама проблема потеряла всякий смысл. Здесь виртуозно сыграл закон самой «постсовременности»: многочисленность комментариев, первоначально намеревающихся уточнять и пояснять текст, приводит к размыванию и окончательной утрате исходных значений текста. Такое рассеяние смыслов грозит полной неопределенностью и часто подменяется каким-нибудь примитивным и поверхностным, но однозначным, образом; так возникла живучая и вульгарная карикатура на абстрактного «постмодерниста» как заведомо циника, беспринципного литературных дел мастера, безжалостного ниспровергателя традиционных устоев и правил. Для нас тема «постсовременности» еще требует ознакомления и по-настоящему на нее обратили внимание отечественные интеллектуальные силы недавно. Условно таких исследователей можно поделить на светских и церковных, чтобы с должной убедительностью показать всю сложность понимания и теми и другими «постсовременной» эпохи и отражающего его «постмодернистского» интеллектуального движения. Конъюнктура дня диктует секулярному эксперту стандартные процедуры написания критического текста: работа с источники и обзор исследовательской литературой, выявление главенствующих концептов и критический разбор, выделение основных идей и обсуждение их правомерности, и т. д. Для натренированного специалиста эти процедуры четко отработаны и не требуют чрезмерных усилий; в результате оперирования постмодернистский текст облечен в модернистскую форму, но через такую с виду нейтральную переработку уничтожается весь смысл столь радикального текста, а его эмоциональный посыл иссыхает в пустыне деструктивного академизма. Этим (а таковых – большинство) работам свойственны крайний словесный схематизм и чрезмерное увлечение схоластическими пассажами. Текст обелен, причесан, сведен к тривиальностям и идеям, пропорциональным уровню и убеждениям критика; таким образом, «постмодернистская» мысль ставится на колени перед своим некогда побежденным врагом. Те обескураживающие и проникновенные идеи, та мучительная и искренняя рефлексия легким движением автоматизированной мысли критика, взращенного духом и материей «модернизма», превращаются в посредственные шаблоны и рецитации самого «модерна».Плоскость официальной церковной критики в отношении проблемы «современности» относительно однородна; ей свойственна убежденность и следование традиционной точке зрения. В целом основные суждения церковной критики сводятся к положениям о самодостаточности теологической оценки в обсуждении любой проблемы, принципиальной несопоставимости христианства с «постмодернизмом», внутреннем противоборстве таковых и, соответственно, негативном отношении к «постсовременным» образцам мысли. Мотивация церковного критика, по крайней мере, с виду, более очевидна: это крестовый поход против мировоззренческих противников и скромное братание с идеологическими единомышленниками. Основная ошибка критиков – это смешение «постмодернизма» с «модернизмом». Когда «постмодернизм» обвиняют в мировоззренческом и этическом релятивизме, чрезмерном рационализме и атеизме, нарочитой светскости или подспудному возврату к некоему аналогу древнего язычества, то, тем самым, называют типично «модернистские» качества, унаследованные «постмодернизмом» на правах преемства. Проблемы секуляризма, рационализма, релятивизма как пройденный идейный этап нисколько не занимают это интеллектуальное течение. Подобные обвинения могут закрепиться Читать далее...