Подоплека критики современного состояния науки заключена в том, чтобы проводить атаку на таковую не с позиций гуманитаристики или мифологем, а изнутри сциентистского мышления и основных его постулатов. Наука – это ведущее звено, которое не вправе выбить из нашей цивилизационной цепи отжившая мифология или мертворожденная гуманитаристика. Но нашему лидеру, скрепившему человеческий род в эволюционном порыве, стоит задуматься о своем будущем и детально оценить себя со стороны. Ей следует знать, что универсальных рецептов не существует и всему даже самому значительному приходит конец, а слабость научных оппонентов не означает собственного всесилия и тотальности. Нападение на науку – это критика в адрес сильного в кризисный для него момент, когда он начинает хиреть, покрываясь ненужной словесной коростой. А здесь и завистливые родственнички, бездушные вурдалаки подоспеют к телу умирающего за собственной долей в посмертном завещании. Так что науке должно осмотреться и трезво взглянуть, в каком мире она находится, кто ее окружает. Вообще вся ситуация взаимоотношений гуманитаристики и естественных наук напоминает картину двух неразлучных персонажей – болтливого балагура и серьезного изобретателя. Без обоих невозможно обойтись, потому что первый весело развлекает и без него праздник жизни превратиться в предельно скучнейшее мероприятие (в случае же отсутствия весельчака место будет занято его же клоном), а второй – обеспечивает наше процветание и комфорт, силу и дееспособность. Но шутка в том, что балагур резко посерьезнел и возомнил себя двигателем цивилизации, а изобретатель, исчерпав видимый «кладезь» достижений, вдарился в развеселую словесную гульбу. Вот об этом диком постмодернистском смешении, где наши герои потеряли собственные спецификации и поговорим. Стоит модифицировать старую дифференциацию неокантианцев, поделивших научные дисциплины на номотетические и идеографические. Вероятно, между естественными науками и гуманитаристикой существуют большие различия, несмотря на постулирование их всеобщего знакового характера, и соответственно их полной равнозначности. Конечно, «всё пойдет» в форме словесных картин, но не «все работает» одинаково эффективно, или вообще работает. Все воззрения по поводу нарочной, специфической эффективности, прагматичности гуманитаристики, опирающийся на собственные закономерности есть «чистой воды» иллюзия, позаимствованная из далеких веков технология подавления. Наша подопечная ни обладает ни одним универсальным (или хотя бы действенным) инструментом для решения внутренних, а тем более внешних проблем. Единственное, на что она может уповать, так это на чистейшую случайность. И нередко фортуна спасает ее, предоставляя ей незаслуженные надежды на собственную состоятельность. Никакие НЛП, гипнозы, психологические тесты, социологические опросы, политтехнологии, заговоры, шаманские пляски и редко сопутствующие им эффекты не способны оправдать фатальную бесполезность гуманитаристики. Проблема в нас самих, беспардонно решивших, что только полезные знаки имеют право на существование, хотя по большому счету таковых только 1 процент. Гуманитаристика своими знаками всегда самонаправлена на себя, то есть на аналогичные знаки, она являет собой полностью закрытую знаковую систему, если таковой вообще может быть языковой феномен, постоянно текущий и обновляющийся. Знаки, исследующие знаки (с синтаксисом и пунктуацией разбирайтесь сами). Гуманитаристику интересует только сфера смыслов и значений (хоть и воплощенных в мировом континууме), а, следовательно, реальность не есть предмет ее исследований. Она всеядна и перманентно подпитывается отовсюду, расширяясь как пресловутая Вселенная ученых. Поэтому любая мало-мальски востребованная гуманитарная дисциплина уже тождественная языку; любое высказывание или затерявшийся термин имеют почти одинаковые и высокие шансы органично вписаться в тело «человечной» науки. Никакие, даже самые издевательские попытки по обогащению неологизмами и включению их в гуманитарный реестр не станут кощунственными и не приличными. Это постмодерн и движение будет происходить в сторону его культивирования. Ибо только синонимичным насыщением и живут гуманитарии, удовлетворяя одну и туже мысль в разных позах, и аккумулируя эти техники «наслаждения». Здесь нет движения вперед, а есть разрастающаяся рецитация прошлого. Молодость требует своего и получает это в образе того же предмета, переведенного на новый «современный» язык, обращенного в параллельную систему координат. Итак, согласны вы или нет, но гуманитаристика – это одновременно закрытая и необъятная система знаков, между прочим, самая перспективная в будущем и практически завоевавшая всецелое доверие в настоящем. Разговаривать ни о чем – вот наша судьба, назначенная нам гуманитаристикой, и мы практически к ней приблизились. Кто пишет огроменные монографии с мощнейшим научным аппаратом, тысячью ссылок, кучей примеров и иллюстраций, для подтверждения одной-единственной простецкой идеи или вовсе без нее (что, кстати, не Читать далее...

Человечество – охренительный везунчик. То, что мы сейчас живем не в полном дерьме, не боремся со смертельными болезнями, не живем постоянными поисками пищи, живем в иллюзорном и парадоксальном мире сравнительной безопасности – это счастливый билет, удачное вытягивание которого инициировано наукой. Появлением сциентизма мы обязаны случайности (Божественной, статистической, впрочем, любой, ибо это вопрос уже метафизической), то есть отсутствию какой-то четкой закономерности, общих правил и критериев. Сколько бы ни говорили о западноевропейском, христианском (более того круг сужается, например, протестантским кальвинизмом) характере происхождения научности, можно сказать, что и такое появление было в высшей степени случайно в смысле высокой степени не закономерности. Вероятно, к естествонаучному мышлению можно быстрее добраться из протестантских категорий, чем индуистских или буддистских. Но действительность такова, что наука могло появиться где угодно и когда угодно, хоть в среде австралийских аборигенов, рано или поздно, со скрытой для нас долей вероятности и степени правдоподобности. Дело не в пресловутых и, естественно, важных факторах определенной ступени экономического и политического развития, высокого человеческого потенциала, все это в конце концов могло быть у аборигенов. Дело только в счастливой для нас случайности, а вписание в историю одного-единственного события общих закономерностей – есть не более как его обычная дескрипция или нарочное фантазирование по поводу сравнения характеристик реальности с выдуманными моделями. Видно характер событий развития предполагал множество вариантов, но действительность едина и в ней воплотился лишь один факт, неизвестно даже, самый ли он очевидный, самый ли высокий в процентном отношении. Итак, в некотором смысле именно мы должны благодарить за свое настоящее событиям открытия полупроводников или «зеленой революции», но то, что они произошли сейчас для нашей пользы – очевидная и чистейшая игра случая. Но наука, идущая множеством путей, которые невозможно разгадать, не повторяется и не возвращается назад – классический закон гравитации или эволюционная теория изобретены единожды, а все остальное их частичные вариации, дополнения, опровержения, и с этим ничего не поделаешь. Так за довольно короткий период мы раскрыли большинство загадок или дали ими видимые правдоподобные ответы, ожидающие своего дальнейшего раскрытия. Период открытия фундаментальных законов по всему научному спектру оказался очень не продолжительным; этим печальным фактом, естественно, недовольны амбициозные и талантливые исследователи, ведь природу здорово перекопали до них авторитетные «динозавры». Важно то, что самые плодотворные философские концепции динамики развития науки, как идейные комплексы Поппера, Куна, Поляни, Лакатоса, совершенно неудачны с точки зрения их прогнозирующей эвристики, предсказывательного потенциала, хотя они, несомненно, хороши как описания закономерностей «постфактум». И в этом частично виновна наша действительность исчерпанных открытий, близкого конца фундаментальной науки. Что в такой ситуации делать молодому и неудовлетворенному ученому? Идти в гуманитаристику или облачиться в мистические, религиозные одеяния?! Правда, движение в обратную сторону тоже весьма насыщенное в виду изначальной бесплодности и бесполезности гуманитаристики. К примеру, изобретатель гравитационной теории один: совсем уж неприглядный по человеческим качествам (чего только стоит травля им гениального Лейбница и тщательное, в лучших традициях государственно-промышленного шпионажа, сокрытие своих достижений), но, несомненно, великий Ньютон. Мы ему более чем благодарны, ибо в нашей цивилизации научное открытие есть высшая ценность, вершина всеобщего поклонения и почитания, правда, опять же, несмотря на гениальность и трудолюбие Ньютона, его имя в данном случае совершенно случайно, оно вызвано в бытие по причине утонченной настройки стечения обстоятельств. Подобная ей теория или некая вариации могли явиться на свет самыми разнообразными способами, и такое положение вещей ни для кого ни секрет. Лишь поэтому люди не возводят алтарей знаменитому ученому, хотя бы и близки были к этому, ведь своими открытиями он как бы приоткрыл себе завесу божественности. За счастливую случайность можно получить теплую благодарность, но не истовое поклонение, хотя именно последнего и требует, приблизившийся к всевластию, идол сциентизма. Оттого современные жрецы научного культа, наспех выучив грамоту эксперимента и теории, требуют к себе пристального внимания и особого уважения, денег и славы, за уже или еще не существующие открытия, прикрываясь великими именами. Именно этим людям надо показывать их скромное, по-крайней мере не лидирующее, место, потому что наука в институциональном смысле, а не сфера политиканства, как многие думают, – это самая большая опасность в нашем мире. Бездумные технологи в совокупности с деньгами экономистов и силой политиков близки к тому, чтобы отправить мир в тартарары. Но вернемся к Читать далее...

Следуя жесткой критики гуманитаристики, хочу высказать мнение, что с естественными науками не все так хорошо, как хотелось бы или как нам пытается показать сфера масс-медиа. Конечно, простому человеку как «воскресному водителю», пользующемуся достижениями прикладной науки, но совершенно незнакомому с ее механикой, трудно ориентироваться в том вопросе, что происходит в области сциентизма. Для меня во всеобщей истерии по поводу каждого хоть сколь значимого научного эксперимента, существует большая доля разочарования в грядущем прогрессе и внутреннее ощущение инерционности будущих побед и достижений. Наука, к сожалению, все больше стала обрастать всяческими околонаучными приемами, взглядами, ценностями. Она везде. Наука представлена академическим сообществом, насаждающим в сфере политики экспертократию – универсальную и «рациональную» подмену всем демократическим институтам, а изначально нейтральный с точки зрения «динамики власти и балансировки сил» научный дискурс стал чересчур политизированным и национализированным. Многие считают, что научное развитие в последние десятилетия глубоко повязано экономическим фактором и стрела открытий будет все чаще указывать в сторону рыночных ценностей. Многие футуристичные писатели, описывавшие главенствующую роль в науке гигантских корпораций, могут теперь радоваться своей, вдруг свалившейся на голову, прозорливости. Естественнонаучный дискурс даже пошел на связь с гуманитаристикой (тщательной скрывающей собственную бесплодность), размышляя в том русле, что психологический облик, социальный статус, лингвистическая точность ученого поможет ему в преодолении мощного барьера – нехватки фундаментальных открытий. Ученый завоевал в умах людей лидирующую позицию – занял место святого, бескорыстного, полезного, самоотверженного деятеля. Поэтому даже этика и религия, приобретая под давлением времени и его сумасшедших запросов научный характер, воздали честь и хвалу, первенство и главенство образу исследующего ученого. Он благороден, сосредоточен, последователен… спаситель нашей цивилизации, заблудившейся в поисках развлечений. Но как всегда за чистыми моделями и артефактами скрывается телесное «мурло», подменившее фундаментальные исследования всем тем, что за малую историю науки прилепилось к ее девственной плоти. Но думается, что такое особенное радение в областях этики, экономики, политики вызвано собственной неудовлетворенностью сложившейся картиной, отсутствием глобального продвижения вперед, остановкой мощного разбега великих фундаментальных открытий. Мы истово, с религиозным запалом кланяемся современному ученому и благодарим за то, что сделали его предшественники, за несколько столетий прорвавшие нашу цивилизацию в своем развитии на много порядков. Неспособные заниматься спиритизмом и вызывать духи великих, мы нашли их незадачливых потомков, что отблагодарить за открытия задним числом. Но сегодняшние «дети» науки являют собой зарвавшихся «воротил», заучивших специфически сложный «птичий» язык и натренировавших до автоматизма «ритуальные пассы» классических экспериментов. В своей глупости мы нашли этих людей, облеченных научной одежкой, истинными наследниками великих открывателей. Значит, здесь дело не в пресловутой благодарности за облегчение жизни и технический прогресс. Получается, что возвели мы их трон по одной адекватной причине: наши «пурпуроносцы» не поленились стать носителями сакрального языка постсовременной действительности – языка сциентистских латинизмов и ветхих, но все еще действенных на чуткую душу «простачка», опытов. Так все происходит в среде нашего неблагодарного человечества: картины умерших в нищете художественных гениев уравниваются на радость бездарных дельцов с бюджетом маленького города; за вымученные в кровавых банях, религиозные идеи поклонение и падение ниц получают тела безоглядных сибаритов, распухшие от неги и чрезмерных наслаждений; сходившие с ума от внутренней напряженности и изобретавшие радикальные сентенции стали лишь пособниками успеха тех, кто написал о столь драматичном действе. Несносные и не могущие ученики забирают всю славу самоотверженных учителей. Первым только стоит благодарить судьбу за такое удачное стечение обстоятельств. Но существуют и другие факторы. Если, например, за сегодняшним информационным почитанием не удовлетворенного вниманием при жизни шедеврального творца, скрывается тягучее набивание цены на художественные артефакты. А за внешней благопристойностью и нарочитым примазыванием к достойнейшим героям религии у современных деятелей веры прячется лишь собственная несостоятельность, развращенность, скудоумие, систематизированные в целостное вожделение больших кусков власти. Как же тогда поступают нынешние ученые, когда новых открытий не предвидится? Честные ученые понимают, что конец фундаментальной науки близок, ибо основные законы вскрыты, главные теории изобретены, а сил и способностей человека явно недостаточно, дабы проникнуть конечным остановкам микромира и макромира. Что же происходит в такой ситуации? Для Читать далее...

Настоящим экранным символом эпохи постмодерна является для меня Блейзер, выбранный моим братаном, аватар (к сведению один из героев-инвалидов австралийского «чернушно» комедийного мультфильма «Паралитики», или «Join Callahan’s quads!»). Этот радикально постсовременный персонаж изображается как развеселая голова-инвалид с полным отсутствием туловища, призванная словесно «трещать» в любой мало-мальски существенной ситуации. Оставим в покое вопрос о возможности существования человека в таком состоянии, о соотнесении подобных масс-медиа художеств с настоящей реальностью. Мы помним, что некоторые известные артефакты «высокой» литературы также культивировали тему самостоятельной жизнедеятельности человеческих органов, поэтому говорящая голова на дощечке с колесами суть далекая от оригинальности беллетризованная идея. Главное сконцентрировано в следующей мысли, в постмодернистском совмещении качеств интересующего нас героя: видимая физиологическая несостоятельность, полная невозможность удовлетворения даже самых элементарных потребностей и «огроменный» в вожделениях, коллективно жизнеутверждающий, склонный к глубокому «либертинажу», дискурс Блейзера. Тот, кто формально способен к далеко не самоудовлетворяющему «мышкоедству» (я думаю, вы понимаете, о чем я), словесно фонтанирует относительно половой тематики, являет собой истинным поклонником нового цивилизационного культа – религии сексуальности. Здесь дело не в житейской и довольно посредственной о знаковой компенсации соответствующей неудовлетворенности. Нет, для меня поведение Блейзера, его вынужденный и ужаснейший фатум – это «концептуальный» символ западноевропейской постсовременной культуры, нарочно оскопившей себя (в фанатичном пылу удалившей даже все конечности, как говорится, от «французского» греха подальше) по причине откровенной серости, рутинности, посредственности, скучности самого полового акта, функции воспроизводства, чтобы в полной мере отдаться технологии воображения секса, масштабной и богатейшей индустрии «сексуальности». Так и Блейзер, не обращая свой взор на обескураживающую действительность, всецело занят сферой «сексуального», тщательным, детализированным ее обсуждением, созданием, накоплением и распространением знаков «сексуальности». Его разум поглощен идеями, механизмами, образами, объектами, кружащими возле «толстеющей» области секса и других удовольствий, он всецело вовлечен в искусственную среду культуры, подменяющей ему искалеченную реальность. Так и мы себя на просторах постсовременного мира ощущаем в роли «головоногих» калек, не способных к реальным действием и могущим получать лишь знаковые удовольствия, гнаться за многочисленными и несуществующими фантомами. Но покалечили мы свои асценичные тела собственным разумом, вытворившим вдруг странное перфекционистское «коленце»: «делай что хочешь, но сотворенное должно быть совершенным». Ну и кто способен к такому каждодневному подвигу? Компрессия эстетики в нашей телесности, передозировка добра, истины и красоты в человеческих мозгах, синдром совершенных существ, сделали нас боязливыми тварями перед мощью и всемогуществом знаков. Поэтому теперь кусок черствого хлеба много дешевле образа аппетитного пончика с неоновой вывески, теплота чуткой плоти застенчивой простушки не взгревает чувства в отличие от мониторного лика растиражированной сетевой «сверх-красотки», а действительная трагедийность голодного бездомного не стоит тех слез, которые можно излить на новейший сюжетный поворот сериальной мелодрамы. Так в отличие от вынужденно страдающего Блейзера, припавшего ко всевозможным культурным протезам, мы сами кастрировали себя и постепенно отсекаем по доброму кусочку собственного тела, заменяя более красивым, поистине совершенным образом телесности. И все это из-за пресловутого перфекционизма, того, что сама потерянная цивилизация поименовала «гламуром». Здесь реальность полностью сменяется своим искусственным дубликатом. Тем двойником, который богаче, интенсивнее, насыщенней и в своей пестроте как бы подтверждает собственное нормальное существование. В отношении Блейзера мы затронули только тему сексуальности, но процесс означивания реальности идет по всем областям. Такое впечатление, что кратковременное наслаждение полового акта с его социальными трудностями достижения, связывающее обладателя специфическими обстоятельствами и последствиями, вероятно, стоит чрезмерно много времени и сил брезгливому человечеству, достается ему, ну, очень дорогими средствами. И зачем мучить свою плоть бессмысленными трудами, если можно забесплатно, по мановению руки, получить искусственный аналог, красивейший знаковый суррогат эволюционной действительности. Человечество обменяло собственную трудоемкую репродуктивность на постоянное легковесное возбуждение, взращивание в себе совершенной «сексуальности», скрытое и тотальное подогревание в себя плотской похоти. Но заигрывание с либидинальной энергией ни в коем случае ни завершается финалом, ни переходит к само собой разумеющемуся окончанию. Вечное Читать далее...

Что есть современный цинизм? Этот вопрос стал до такой степени абстрактным и неопределенным, что поиск ответа на него подобен многоярусным средневековым размышлениям о природе идей. В западноевропейском мире, без соотнесения с античным предком по наименованию, цинизмом считалась специфическая форма скепсиса, образ ироничного сомнения относительно большинства сакрализованных цивилизованным обществом идей и вещей. Интересно, что сейчас такая формулировка, пытающаяся односложно определить данное явление, вызвала бы бурю недовольства, ведь у каждого «созрело» индивидуальное мнение на сей счет, а культурная история за свое непродолжительное течение аккумулировало столь много подобных суждений, что в пору создавать компьютерную программу для их обработки. Так сложилась видимость смыслового насыщения, знакового обогащения, всестороннего анализа, так как во все эпохи увеличение знания ассоциировалось с расширением опыта, достижением мудрости. Почему же кажимость успеха вызывает недовольство? Да потому что все большее изучение, более пространное исследование в гуманитарной сфере, к каковой и можно отнести рефлексию о цинизме, ведет не к прогрессу или к мерному развитию, а к «замедленному» коллапсу, нескончаемому саморазрушению. Постепенно через дополнение коннотативных (вторичных, детализирующих) смыслов в основное описание предмета, мы сталкиваемся с ситуацией, когда его исходное значение утеряно, будучи погребенным под ворохом оттенков мысли и бесконечного ряда ассоциаций. Опираясь на интересующую нас тему, можно сказать, что цинизм сначала изображался черным, а потом, перенасытившись цветами, стал поигрывать всей спектральной пестротой. «Невинная дорисовка оказалась перекрашиванием всего полотна». Цинизм как знаковое «нечто» в силу многоразовой использованности и наполненности множеством значений разорвало как презерватив, набитый «игривой» водой. Но печальная картина этого краха связано не только с «цинизмом», но с большинством затасканных абстракций и «культуро-измов». Цинизм стал бесплатным «брендом», под которым продаются и выпускаются в свободное обращение самые разнообразные высказывания: это в целом история каждого освященного временем артефакта прошлого. Вся индустрия масс-медиа – в корне цинична; это могло бы порадовать современного «правомерного» циника, если бы не одно решающее «но». Когда все вокруг приняло знакомый окрас иронии, критиканства и скепсиса, настоящий циник начинает сливаться с окружением, он теряет последние видовые признаки, отличающие его от других – низких, глупых, беззаботных. Фундаментальная циничность постсовременной культуры – смертельный приговор для тех, кто дорожит этим знаком и его собратьями. Достаточно взглянуть на новостной обзор, совмещающий в себе придурковатую дичь под морально «нейтральной» вывеской «Такова уж наша жизнь?!» из насилия, катастрофы, тупости, крови, карнавала, интриги, политиканства, распущенности, слезы (в СМИ представлены всегда не сами события, а их общие образцы, знаковые парадигмы, вымолотые и выпеченные под разными именами в механизме «формата»), чтобы понять, кто в этом мире является истинным обладателем энергией цинизма. Каждый факт в разных «положениях» беззастенчиво совмещен с другими событиями, и настолько безучастно оценен, что «ортодоксальным» циникам остается только тихо шуршать в сторонке. Народ как бездумная масса также не проигнорировал цинизм в своем около разумном поведении. Ни один «маленький» человек не посчитает себя слишком наивным, чтобы не вставить в житейском разговоре типичную отповедь плохой жизни и собственному достоинству: «Да, все они проворовались, а главный более всех, если за ним никто не стоит». В современном мире демократического соучастия и политического присутствия подобные высказывания стали парадигмальными, как «ты мне нравишься» или «я тебя люблю» перед всяким половым актом. Сходными фразами обыватель как бы крайне неодобрительно отзывается о политическом состоянии, в которых, дескать, ощущается готовность приступить к дальнейшим кардинальным мерам, но в действительности это ответ прожженного циника, словесная ужимка без малейшего желания оказаться в «чуждом лагере», без внутренней тяги к самостоятельным размышлениям и, тем более, доставляющей столько хлопот, борьбе. Здесь нет и мельчайшего намека на ожидание будущих перемен, потому что их сердца настроены на циничный дух времени; никакие величайшие испытания и колоссальные усилия не способны ничего изменить. Так как же поступить с тем словом, которое, пусть и не вполне осознанно, может отнести к себе «последний» колхозник (если таковые еще существуют)? Так, где же Вы, циники? Я не вижу Вас в толпе циничных лиц?

Меня многие спрашивают, до конца не обдумав предложенную мной концепцию: ты описал информационный мир в таких пессимистических тонах, а что же ты предлагаешь взамен? Каков план действий? Где выход из знаковой плененности? И классическое вопрошание: «что дальше делать»? Хотя я не люблю и не обязан учительствовать, чем не обременял даже буйных «буршей», отвечу максимально искренне. Любой ответ на данную тему, в том числе и мой, ведет не к освобождению разума или осознанию действительности, а, наоборот, к всё большему закрепощению миром знаков. Скрытым пособничеством тому, с чем нещадно борешься. Облеченность в знаки – собственно человеческие инструментарии – вероятно, это всеобщий эволюционный удел. Это универсальное орудие, призванное некогда поспособствовать «обезьянке спрыгнуть с дерева и крепко встать на ноги», стало безотказным помощником в уничтожении резко увеличивавшегося свободного времени. Насыщенная коммуникация всегда была предметом гордости избранных, объектом ревнивой заботы снобистской аристократии, но вехи сменились и «наше плебейское величество», племя «маленьких людей», вынуждены вступать в разговор с каждым встречным стой интенсивностью, будто общение стало тяжкой работой. Коммуникация должна продуцироваться со стабильным постоянством и с конвейерной эффективностью. Чтобы не повторяться через краткосрочные периоды, мы разговариваем о множестве вещей, используя все наследие ветхой культуры. Сама культура, не выдерживая множества требований, удивительно гигантского спроса, без зазрения совести клонируется, преобразуясь в культурно-индустриальное производство. Весь знаковый хлам человеческой истории получает вторую молодость, переживая вечно инерционное «акме» и доставляя новые сведения для поддержания вселенской беседы. Настоящие идеи же существуют недолго, вскоре облекаясь в знаковую оболочку и окончательно преображаясь в продукт, обладающий коммуникативной или рыночной ценностью, в конце концов, умирая мумифицированной пародией на саму себя. К несчастью, жизненный цикл и чистейшей идеи, и проникновенной интуиции, и незапятнанного прозрения, одинаков и незыблем. Те, кому мы в настоящем подражаем, - избранная верхушка «золотой» западноевропейской цивилизации. И меня больше волнует не их полнейшая погруженность в знаки, ибо эта судьба ждет и нас в скорый момент, когда мы перестанет волноваться о «хлебе насущном». Меня более волнует, что будет происходить с телом, какие изменения его ожидают в будущем. А всеобщая вовлеченность в знаки – не та пока проблема, которая волнует сегодняшние умы, хотя когда-нибудь она и станет главной виновницей глобальной катастрофы. Если все знаковое сейчас переживает свой расцвет, то куда деться человеку, который на эти «цветы зла» испытывает жесточайшую аллергию, телесное отторжение. Ведь не бросаться же нам с сектантским запалом в руссоистскую «природу», специфически антицивилизационную, пытаясь не увидеть с утра новостной канал и не услышать знакомый мотив. И вообще, неизвестно, что глупей и абсурдней: созерцание природных далей или просмотр электронной почты? Да и проблема закрепощенности знаками – это не сфера болевого шока, отрывания конечностей, изъятия мозгов. Это область деятельности душевных способностей, более чем пластичных. Вы помните, что на взывание «Что делать?» ответов в истории было много, самый распространенный из которых: «продолжать дальше жить!». Но это не решение проблемы, а нескромный отказ от нее, выявившийся как реакция на отсутствие вменяемых ответов. Другие говорят: «постоянно изменяться», - под этим девизом и живет ведущая мировая цивилизация, представители которой не довольны своим полом, страной, профессией, и тем самым, периодично сменяя таковые. Куда не кинь, везде знаки с готовыми ответами, которые миллион раз были проработаны, воплощены в социальном эксперименте, апробированы на собственном теле. Поэтому я не дам ответа, промолчу, а через молчание интуитивно догадывайтесь сами, что к чему. Знаки – скверные твари, пытающиеся самую благородную идею превратить в фантасмагорический шарж. Самый честный и последовательный ответ, пытающийся освободить человек, электризуясь в знаковом поле, становится безжизненным, но и бессмертным, захватывающим на себе все внимание абсурдным знаком и по закону обратимости закрепощающий людей. Эти трансформации происходили с буквально всеми лучшими артефактами человечества: христианством и буддизмом, марксизмом и феминизмом, либерализмом и коммунизмом. Знаки призваны завлекать, очаровывать, занимать, разжигать желание и любопытство, обеспечивать должное развлечение, беспрестанно волновать наш разум, за скромной оберткой иллюзорного информирования. Чем они сейчас занимаются… Коммутативная и эмотивная функции знака полностью возобладали над информативной при внешнем доминировании последней; отсюда такое лживое для современного мира наименование – СМИ. Таким образом, из целого скопления постсовременной информации можно выудить лишь жалкие крохи пользы, найти жалкие отрывки живой мысли. При том, что за Читать далее...

Именно с этого столетия полностью вырабатывается и будет процветать впоследствии в контексте многих ученых диссертаций историко-критический метод. Уже в конце 19 века (точнее в 1898 году) знаменитый представитель «Школы Истории Религии» Э. Трёльч выступил с программным докладом «Об историческом и догматическом методе в теологии», в котором заявлялось, что теолог не сумеет быть последовательным и честным, если будет использовать в своей работе не исторический метод как таковой, а лишь фрагменты исторического знания, включенные в догматическую конструкцию. С этого момента для многих либеральных западных теологов исторический метод (впоследствии метод сравнительного анализа текстуальностей как исходного, изолированного и самостоятельного материала) исследования Библии станет первотолчком для разрыва с прежними методами теологической деятельности. Смысл «научного» подхода к религиозному преданию можно свести к трем положениям: все тексты рассматриваются по единым правилам (для научного анализа тексты не делятся на сакральные и профанные); все события вписываются в «естественную» причинно-следственную связь (в описании прошлого нет места для «произвольных» вмешательств сверхъестественных сил); историческое время повсюду «одинаково» (для историко-критического метода не существует деления на священное и обыденное время). Для ортодоксального христианства данный подход в своей крайней форме может быть очень опасен, так как он может подвергнуть последние постулаты и фундаментальные истины, что приводит к потере религиозной самоидентификации: у христианства остается только название без опоры на какие-то универсальные, общие признаки. Потеря веры отцов – что может быть страшнее для добропорядочного и правоверного христианина? Не зря Православная и Католическая Церкви осудили (неважно, когда это было сделано и каким образом, официальным или нет) церковный модернизм, то есть проникновение духа светской гуманитарной науки в плоть церковной теологии. Ныне данная методика всячески перепроверена и пересмотрена (и по своей сути подтверждена и усовершенствована научным сообществом) в огромном количестве подобных же программных докладах и ученых монографиях. «Если одна из составных частей некритического отношения к Библии – это незадумывающееся отождествление повествования и истории, то можно сказать, что историко-критический метод выявил различие между повествованием и историей. Шаг за шагом историко-критический метод разрушал евангельский текст как историческое сообщение, то есть как связное и ясное описание подлинных событий. Но тем самым историческая критика способствовала – хотя и ненамеренно – пониманию евангельского текста как повествования». В целом эпоха, связанная с более чем двухсотлетней традицией историко-филологического изучения Нового Завета в рамках христианской теологии, завершена. В последней четверти 20 века возникает новый посткритический подход в библеистике, использующий метод изучения христианских памятников в их содержательной и литературной целостности и усвоивший «научные» процедуры анализа литературного текста. Для такого метода важен религиозный смысл христианских текстуальных памятников как целостных сочинений. При данном подходе вопросы о происхождении и об исторической целостности того или иного материала, вошедшего, например, в Евангелие, теряют первостепенное значение. Здесь Иисус из Назарета становится прежде всего литературным героем, персонажем религиозного сочинения. Точно также у Платона и Сократа и Ксенофонта можно рассматривать как персонаж философской и мемуарно-биографической прозы, отвлекаясь от вопроса об «историческом Сократе». Недоверием к любому виду идеологиям и тягой к мышлению посредством повествований отчасти объясняется и то, что в новозаветной науке расцвела «нарративная герменевтика», сделавшая «повествование» самостоятельным предметом исследования. Именно отсюда вырастает и структуралистское изучение Нового Завета, сторонники которого сознательно оставляют в стороне историческую проблематику и сосредотачиваются на структурном анализе повествований. Поэтому в силу давления текущих гуманитарных обстоятельств без вспоможения определенного «сциентистского» подхода обойтись невозможно. Но возникает другая проблема: тема этой работы, основанная на сравнительной аналитике религиозно-философского (и вдобавок эстетического) понятия, функционирующего в пределах двух различных текстуальностей (античной языческой и христианской), в сущности, исчерпана. Кто только из западных теологов (чаще на старте своей богословско-профессорской карьеры) и каким только образом не использовали компаративный инструмент для препарирования античных и христианских текстов (например, самый блестящий, и ненавидимый всеми христианскими и не только консерваторами мира, библеист 20 века Рудольф Бультман получил степень лиценциата теологии за работу «Стиль проповеди Павла и диатриба киников и стоиков»). Итак, если данная тематика или подобные ей исчерпана, и любая работа по ней будет представлять собой Читать далее...

Вся гуманитаристика находится в состоянии перманентного угасании, внутреннего коллапса, фактически бесконечного умирания. Все дисциплины (социология и психология), амбициозно усматривающие себя как научные и в некоторых случаях оперирующие математическим аппаратом, не превзошли своего исходного замысла занимать, развлекать, любопытствовать. Пресловутые 70 процентов, которые не может преодолеть не одна выявленная закономерность из данных исследовательских областей, - единственный и адекватный аргумент в пользу суждения о полной не научности и произвольности гуманитаристики, правда в своей мощи ничего не стоящей для большинства заинтересованных в эпохе постмодерна. Постсовременность и отличается как раз тем, что лжецов и продажных невозможно заставить молчать. Психологу, всю жизнь отдавшему изучению и разработке дисциплинарной мифологемы, трудно доказать, что на практике его «научных» методик и способностей достаточно лишь для того, чтобы соответствовать житейскому уровню опытного старика. Опять же вся гуманитаристика призвана дать людям символическое развлечение, метафорическое объяснение, знаковый ответ в целом на любую из ситуаций, но она забыла о своих изначальных потенциях и способностях и вознамерилась быть чем-то большим, даже превышающим собственного носителя, создателя. Внутренне люди всегда догадывались, какова цена слова, этого ничтожного из явлений в нашем мире, и только теперь на нем светится стоимость, правда, к сожалению, далекая от стабильности и фиксированности. Гуманитаристика никогда публично не признается в собственной продажности, во всеобщей денежной эквивалентности, хотя для нее этот факт не будет скрытой реальностью. Нужно помнить одно: все тексты, которые кто бы, когда бы и с какой бы целью не создавал, имеют свою цену, и в сегодняшнем мире это единственный их реальный смысл. Популярность и денежность – две оборотные стороны одной постсовременной действительности. Итак, все продается, покупается, пойдет по сходной цене, только деньгам необходим аналогичный в своей абсурдности партнер – им и стала популярность, индекс числа людей готовых отдать свое тело и время в чужое распоряжение за частицу иллюзии, кусочек «ничто». И древние, и современные писатели затрачивали одинаковое количество энергии для написания книг, создавали их примерно сходным образом – размышляя, заимствуя, сравнивая. Единственное, что в кардинальной форме изменилось, так эта вся сфера знакового, область осмысления творческого действа. Все мыслители вплоть до эры модернизма живо ощущали собственные поступки в «знаковом», воспринимали себя истинными избранными творцами, преобразователями реальности посредством напряженной работы слова. Это были первые попытки привнесения в свободолюбивый мир знаков возвышенных правил, критериев, принципов, с помощью которых и оценивалась последующая писательская, творческая деятельность. Причем они никоим образом не соотносилось с другими ценностями нашего мира. Так, труды древности были написаны в напряжении сил, в неистовом поиске истины, в откровенном вожделении открытий или, по-крайней мере, соотносясь с этими идеалами. Оказалось, правда, что знаковый мир как истинное ничто долговременно не выносит одних и тех же «партнеров», и вскоре он ударился в страшный разгул. Теперь неизвестно для чего и почему должно писать, и по той причине, что ответов беспредельно много, и потому что их вовсе нет. Писательство подменилось графоманией, неуемной, парадоксальной, бездарной и талантливой разом в отсутствии каких-то определенных правил, старой регуляции. Унывать и печалиться по глубоко и безвозвратно утерянному прошлому было бы дурной выходкой зарвавшегося консерватизма, ведь те добрые (бесконечно любимые любому человеку) принципы и регулы добра, справедливости, честности, истины, исходно не имели сил и способностей, чтобы справиться со знаками. Взяв на непродолжительное время в плен (вероятно, и пленение было фиктивным) знаки, они – возвышенные «герои» человеческой культуры – вскоре предоставили знакам полную свободу, которой испытуемые обладали всегда. Вот мы сейчас и живем в мире знакового либертинажа, безответственности, безнаказанности. Но появился новый наездник, желающий оседлать «знакового жеребчика», - денежный принцип. Теперь любой текст можно классифицировать по его экономической ценности, вообще не сообразуясь с архаичными принципами добра, справедливости, истины, ставшими для современного ума сухими и безжизненными абстракциями. Нет, последние ни в коем случае ни затерялись в текстовом пространстве, только они перестали быть доминирующими принципами и стали обыденными составляющими продукта, обладающего ценностью. Все то, что удивляло, шокировало, восхищало, может и не перестало вызывать такие чувства, но точно получило свое место в этой «финансовой иерархии». Опять же рыночный принцип бытия текстов ввел брата-близнеца деньгам – популярность. Так создалась новейшая иерархия бытия, на вершине которой существуют наиболее употребляемые знаки. Слабо популярные знаки или имена уже как Читать далее...

В Библии есть книга, нахождение которой в Божественном литературном реестре вызывает приятное чувство удивления жизненным многообразием у людей достойных. У обывателей, окруженных моралистическими и философскими клише, встречается, по меньшей мере, скрытое недовольство, а то и шок, при вкушении с «яблони» свободомыслия поклонника Яхве. Но и для тех и для других сие произведение – продукт гения, синтезировавшего в себе радости двух образов мышления. Это – еврейский историзм и эллинский космизм. Для первого предельной категорией был завет с Яхве народа Божия как корпоративной личности, а для второго – идеальный мир, прячущийся от вечности за камнем, горой, деревом и другой дрянью, называемой реальностью. Следовательно, в данном произведении сочетаются две тенденции: поиск общения с Творцом и объяснение сути бытия. Эти с виду противоположные данности диалектически не синтезируются, а с треском развиваются, что приведет к дальнейшим философским выводам, но и доставляют сквозь седины веков современному любомудру утонченное художественное «идонэ», источником которого является «идонэ», источником коего является эстетический антиномизм (игра на противоречии). А дело в личности автора, совмещающего в себе черты строгого равви и беспокойного нигилиста, сомневающегося во всем, а это «все» оскорбительно обозвал многозначащим «хэвэл», что с древнееврейского на новославянский, - «призрак», «дым», «испарение». Но, именно, второй, негативный лик «еврейского Януса» ищет смысл жизни. В таком противоречии видна целостность произведения и мастерство писателя. Если бы автор представил доводы одной стороны, то таковая данность оказалась ограниченностью, искусственностью мышления. А творение вдохновенного скатилось бы в положение информации к сведению. Но, к счастью, наш герой «опрокинул стакан» многогранной жизни, а это – экзистенциальный опыт, с чем и знакомит нас. Наша цель: оттолкнуться от сего опыта для собственных, назревших под действием современности, размышлений. Самый короткий и всеобъемлющий вопрос для человека: «Что это?». Такое вопрошание – не результат наиабстрактнейшего рассудочного процесса, а не целостное вопросительное движение. О таком состоянии знали еще древние великие почитатели демократического площадного гула, прячущих наготу гимназий, ультимативного буйства во славу Диониса и томных содроганий растленных отроков. Они называли это свойство человеческого духа «удивлением». В действительности, это мы испытываем «удивление», когда узнаем, что с тех пор человечество ищет ответ на абстрактное вопрошание. Бытие неопределяемо, так как мы не имеем представления о его границах или о существовании его аналога, с которым можно было сравнить оное. Критически настроенный исследователь в силу данных аргументов откажется от познания бытия в целостности, но не отдельных его частей. Но само выделение частей, единичностей из целого происходит в умозрении человека, что полностью порывает с данностью бытия и сводит последующие описания и обобщения (анализа и синтеза) к статусу умственной конструкции, имеющей практическое значение, но не знающей о действительности ничего. С таким положением дел непознаваемы, не только блаженствующие в серых клетках дядюшки Эммануила, «вещи в себе», но и так близкие нам смертным «феномены вещей». Следует кардинально изменить, укоренившееся в веках, понимание знания как соответствия действительности. Кроме того, знание – неразрывный аспект человека и его потенций, которые выявляются в человеческой культуре. По сути дела, знание и есть проявление человеческого микрокосма в макрокосме, бытии, их взаимодействии. Каждый человек, являющийся в бытии неразрывной ничтожной частью его, воспринимает макрокосм по-своему до такой глубины, что приходиться признать за ним обладание микрокосмом. Поэтому различные определения человека и его сути неправомерны. Человек – личность, великая и ничтожная, но одинаково ценная, поэтому есть некий схожий блеск тоскливого благородства в глазах, обиженного судьбой юноши, выброшенного младенцем в джунглях, воспитанного обезьянами, ставшего почти животным, и Христа Богочеловека. Человек живет, воспринимает, творит свой мир, так что между реальностью и миром идей человека не существует грани, даже само терминологическое деление вопиюще условно. Определенные условия и ограничение реальности разрушаются всевозможностью микрокосма. Значит, человек есть ничтожное величество или величавое ничтожество? Нет! Так как мы слышим рядом с собой зов трубы диалектического метода. А это дитя интеллигибельного порока уже несколько столетий инфантильно и не может разродиться своим смысловым потомством. Нужен другой метод, который давал бы множество определений (столько, сколько желает) и не претендовал на «непонятную» истину. И это не релятивизм, который безобиден, так как является всего лишь реакцией на абсолютизацию. Плюнешь на одно, а другое обидится на невнимание. И проблема не в языке, хотя Витгенштейн красиво, одним махом, подспудно обвинив мировую философскую профессуру в Читать далее...

Если имена рассматриваются как кратчайший путь к заполнению и обогащению текстов и соответственно полновесно используются в финансово доминирующей индустрии масс медиа, то для элитарной культуры существуют более продвинутые способы сделать произведение насыщенным. Чаще всего это возвещение из затхлости архивов множества исторических прецедентов. Истории – собрание сплетен и слухов – как интеллектуальная пряность дают тексту новое бытие, лишают пресноты чистейшие мысли, предоставляют отдохновение от напряженной работы коры головных полушарий, облегчают восприятие потребителя, низводя фрагменты текста до уровня житейских рассказов. Действительно, кто не любит интересные исторические анекдоты? Тем паче количество их близится к бесконечности, разнообразие их невообразимо. История уже давно стала прибежищем мистификаций и домыслов, и вопрос стоит даже не в ее заведомой лживости (ведь она всегда пишется по заказу господствующей власти), а в принципиальной не верифицируемости, не проверяемости на истину. Отсюда любой исторический факт можно поставить на плоскость хорошо сочиненного рассказа, анекдотического случая, запоминающегося происшествия. Официальная история имеет туже силу, что и вымысел, но люди бояться признаться в этом по причине того, что воспоминания превратились бы тогда в хаотический клубок рассказов, откровенно выдуманных и неявно заимствованных из действительности. Но сейчас историческое мышление живо, богато, действенно, потому что, как я уже неоднократно говорил, оно существенно насыщает сами тексты, дополняет гуманитаристику и ее дисциплины, расширяет «исследовательские» просторы. Ни одну гуманитарную область невозможно представить без исторических ссылок, прецедентов, аллюзий. Самая антиисторическая сфера как философия не видит свое дальнейшее существование без описания во временном континууме. И вот знаменитое прибежище лучших умов в прошлом преобразовалось в унылый край бессмысленных экспериментов, скрещивающих лингвистику и историю, смешивающих дикий винегрет из ссылок, имен, цитат, этимологий, избитых примеров, превращая все вышеперечисленное в чистейшую лотерею знаков. Там где нет живой мысли и повсюду веет сырым духом смерти, только там и появляются мертворожденные приспешники бесплодия, скудоумия, тленности – ссылки, сноски, цитаты, примеры, истории вопроса и т. д., «им же несть числа». Именно поэтому в ущерб другим история как бы переживает расцвет, мир не знал ранее столько исторических обобщений, узкоспециальных монографий, громадных мемуаров, разноголосицы учебных пособий, но это возвышение происходит по инерции не имея под своим движением наверх ни капли здравого смысла и аристотелевской целесообразности. Всю гуманитаристику поразил «промышленный» вирус бесцелевого перепроизводства, когда конвейер работает на полный мощностях и во много раз перевыполнил установленный заказ, но в запале он продолжает производить, увеличивая скорости и в азарте ожидая, когда же все, наконец, рухнет. Кризис перенасыщения в гуманитаристики очевиден, и в этом есть вина исторических дисциплин, ведь именно история была призвана держать границу между реальностью и вымыслом. Но к несчастью, она исполнила роль свободного портала, дружественных врат, кроличьей норы между этими противоречивыми мирами, соединив их и сделав господствующими хаос и беспорядок за внешними благопристойностью, строгим официозом. По-настоящему истинное историческое мышление было окончательно утеряно в «банях Сан-Франциско» последним из гениальных французов; исторический анализ движения сексуальности в человеческой цивилизации был настолько элитарным, утонченным, изысканным, он потрясал своей фантасмагорией идей и поэтому не мог быть чем-то реальным. Если различие между людьми в истории фиксируется сколь правдоподобно и столь искусственно, если это отличие могут заметить лишь избранные умы, то оно хоть в высшей степени интеллектуально, но все-таки надуманно и не связана с непосредственной действительностью. По этой причине я отвергаю всякую историографию, все то, что пытается паразитировать на вымышленном разнообразии в истории. Люди – те существа, которые не менялись, и не будут меняться до той поры, пока не окажутся вне собственной телесности. Они будут засорять свой разум символическим и знаковым мусором. Но это не будет мешать из века в век вести себя одним и темже образом. Поэтому история всегда будет рассказом о безмерных страданиях, бесчисленных убийствах, обезоруживающей подлости, но это будет всего лишь набором знаков, которые указывают на давно ушедшую реальность. Так, история – то убежище, куда можно забраться, чтобы потешить свое воображения, сделав его продукты самой реальностью. Так, история – то убежище, куда можно забраться, чтобы потешить свое воображения, сделав его продукты самой реальностью. К сожалению, молодые модернистские принципы, исповедующие честный и последовательный научный метод в изучении исторических событий, с их скрупулезным исследованием артефактов культуры, потерпели крах. И не по той причине, что Читать далее...

Чтобы показать насколько значение слов меняется в течение времени, но не образ жизнедеятельности самого человека, я хочу кратко сравнить цинизм: древний и новый. Античный цинизм располагался в измерении этики как сократическая школа-наследник, его занимала типичная для эллинов проблема удовольствий. «Киническим» решением было презрение ко всему, что превосходит природные потребности, к цивилизации с ее усложненным аппаратом получения наслаждений. Они сводили свои потребности до необходимого минимума ради пресловутой душевной свободы. Поэтому шутливые историки называли их «греческими францисканцами без теологии». Полное пренебрежение к собственности и господствующим в обществе потребностям балансировала у киников со страстью к сочинительству. Кинизм начал возвещаться в среде людей низкого и незаконного происхождения; он преподавался в бедняцком гимназии Киносарг, отсюда его историческое наименование. Современный циник в свою очередь не видит в процессе получения удовольствий никаких проблем. Скорее он не циничным образом расстроиться в случае их отсутствия. Современный циник совершенно не отказывается от введенных обществом потребностей, наоборот, он скрупулезно их удовлетворяет. Теперешний цинизм – неофициальная религия среднего класса необходимая для того, чтобы презрительно отделить себя от полных нигилизма и успешности верхов, и с не менее большим отвращением отгородиться от «быдлованства» низов. Правда, нынешний цинизм не предполагает групповой солидарности, ведь по причине нарочитого позерства Каждому «насрать» на Другого. Оригинальностью позиция отчуждения человека от человека никогда не отличалась, ведь сама «матушка-эволюция» вынуждает нас распространять и дублировать именно свой собственный генетический набор. Циничным быть приятно при столкновении с реальностью, в которой копошится беднота с необходимостью просто выжить и блаженствует элита, вынужденная от пресыщения удивлять саму себя. В этой картине по-настоящему культурным и возвышенным остается снобистский средней класс – обитель циников и задавак. Древний кинизм – философская реакция андеграунда, идеализация собственной маргинальной жизни. Это презрительной ответ в адрес утомительно сложной человеческой цивилизации, в которой ты оказался неудачником. А симуляции животной жизни предполагает полный набор отвратительных для обывателя действий. Не говоря уже о простейшем наплевательстве на законы, космополитизме, глубоком «пофигизме» в целом. Ведь лучшее общество там, где отсутствуют неискренность и законы. Кинизм – это вид городского чудачества. Поэтому оптимальными наследниками древних циников можно было бы назвать западных бомжей или отечественных, но без мешающих философской романтики алкогольных пристрастий. Современные циники – не чудаки по определению. Это довольно респектабельные люди, озабоченные детальным удовлетворением мельчайших потребностей информационного века. Циник – идеальный вариант окультуренного буржуа, «яппи», горожанина, с презрением расправляющийся с ветхими, а потому слабыми и беззащитными, религией, моралью, этикетом. Но если раньше киническая расправа с такими доминирующими социальными институтами было чудаческим подвигом, то сейчас она воспринимается не более как пинок по старческой плоти. Сегодняшний цинизм отличается яростным глумлением над массовым сознанием, оставаясь полностью включенным в него. Прикрываясь борьбой с пошлостью и тупостью, он сам остается неискренним (напомню, большой грех в античном кинизме), запрятав от критики за позерской бесстрастностью личные симпатии, предпочтения, привязанности. Циничное осуждение – это самовозвышение через презрительное осмеяние. Это цивилизованный порыв против некоторых элементов современной культуры внутри самой культуры. Порыв, не стремящийся к радикальным переменам. Цинизм вообще не способен к чему-то поистине вызывающему, эксцентричному, кардинальному, ему всегда мешает выпяченная апатия. Бесстрастие в образе легкой усмешки и закатывающихся глаз призвано спрятать собой громаду жизненных принципов. Цинизм в полной мере сейчас располагается в плоскости текстов, застольных разговоров, саморазвлекающей рефлексии. И действительно, нынешнее место цинизма – блоги, форумы – совершенно адекватно реальному положению вещей. Такой локации он обязан своей внутренней усредненности, в нем нет грубой эклектики из пошлых желаний, маразма и откровенной дичи, свойственной самосознанию обывателя, но и до постмодернистской творческой плодотворности и живости мышления ему тоже далеко.

Гуманитарные тексты, претендующие на интеллектуальную ценность, но в действительности являющиеся элементарной причиной будущего информационного коллапса, знакового разрушения, обладают известными «человеку масс медиа» качествами. Они преизбыточны всяческими именами, специфическими терминами, устоявшимися афоризмами, часто вспоминаемыми историческими прецедентами, покрытыми толстым слоем синонимичной лексикой из господствующих в западноевропейском мире – мертвой латыни и мутирующего английского языка. Имена – доминирующий элемент иллюзорного прогресса культуры, ее мощнейшего насыщения. Словарный запас самого богатого языка слишком мал для существующих маниакальных потребностей современности – всего 40 – 100 тысяч слов, которыми можно комбинировать, создавая тексты. Такое количество на весь культурный массив, объявший труды локальных носителей языка. Когда каждая проблема подвергнута внимательному обсуждению, когда все правила оговорены и изобличены критикой, когда последний вопрос задан и на него найден хоть не впечатляющий, но простой ответ, в этой пустоте и безысходности помогают имена – источник вечного воспроизводства, бессмертия и бесконечности. Теперь одну ту же проблему решают мириады имен, и не важно, что делают они это одинаково, тождественными путями двигаясь к ее решению. Главное, что ответ исходит от разных имен, а значит, сохраняется иллюзия отличия, неповторимости, индивидуальности. Современная интернет индустрия производства собственного мнения, основанная на форумах, чатах, блогах, сообществах, лишь радикализировала, довела до предельной точки это положение и по сетевым просторам разгулялись множества совершенно идентичных мыслей, но под разными никами, аватарами, именами. Никто не хочет слушать другого, все хотят пометить (и сделать это окончательным способом) общую мысль своим присутствием, сделать ее единственной собственностью. Так даже с самой стоящей идеей начинается процесс чрезмерного распыления во все части света информационного пространства. В конце концов, она, принадлежа всем и никому, из зрелого плода интеллектуальных борений и трудов, потеряла последние крохи смысла и стала примитивным указателем, лощеной визиткой, отмечающей принадлежность к размышляющим кругам ее теперешнего обладателя. Прослыть интеллигентом, творческим человеком, представителем думающей прослойки, через произнесение кодового слова, высказывания, идеи. Так, имена, получая свою значимость и весомость с помощью освященных временем мыслей, далее сами становятся фундаментальными инициаторами их продвижения. Ветхая сентенция, таким образом, тысячекратно переживает свой расцвет, наслаждается собственной молодостью посредством обогащения именами. Имена стали главным игроком в культурном производстве, только они с успехом могут насытить пространство множеством разнообразных текстов, видеорядов, аудиозвуков. То, что данное разнообразие в абсолютном значении фиктивно, иллюзорно, несущественно, никого уже не интересует. Ведь этот продукт нарочито антиисторичен, он опасается пристального внимания к себе, он специально внешне легкомыслен, чтобы вконец избавить себя от трезвой критики, бытийствует ради пятиминутного настоящего употребления, чтобы замениться своим же клонированным братом, но в несколько другой одежке. Так несколько удачных идей получают статус неприкосновенных стандартов, форм по созданию финансово рентабельного продукта. На скелет из ограниченного количества общих идей нанизывается множество имен и очередная бездна шедевров готова. Имена – аналог быстрого, легковесного, бездумного производства, их интеллектуальная себестоимость минимальна. Поэтому совершенно логична игра ведущих представителей информационного сообщества, которые ставят на помеченные имена, знакомые образы, известные мелодии, и выигрывают. Если заполнить до краев информационный мир, не требующими трат и усилий по производству, продуктами, на какой-то из них все равно возникнет чудовищная по размерам потребность. Именно на таковую статистическую закономерность делается акцент в нынешнем мире, хотя выигрыш всегда бывает случайным, не отвечающим четким закономерностям. На теперешних интеллектуальных территориях классические законы свободного рынка с доминирующим соотношением спроса и предложения не действуют уже давно. Настоящая и будущая бесчисленность предложений в виде множества новостей, фактов, развлечений, событий слабо коррелирует с весьма ограниченным спросом – малым числом людей, могущих и желающих потреблять этот колоссальный информационный массив. Современная масс медиа индустрия подспудно догадалась о такой ценности имен – главного сейчас культурного обогатителя. Она создает имена, а потом их беспощадно эксплуатирует, выжимая из них последние соки нашего внимания. Весь принцип безотказно работающего конвейера желтой прессы и развлекательного телевидения построен на активном фокусировании вокруг имен и ограниченного числа самых распространяемых ситуаций, связанных с ними. Известные имена собственную жизнь в мельчайших Читать далее...

Многие из нас, вероятно, задавались логичным вопросом: отчего так распространились на информационных просторах в недавнее время и увеличили свое влияние за столь короткий период на нейронные связи мозгов обывателей т. наз. гуманитарные науки. Еще в конце 19 века очевиднейшей считалась классификация на номотетические (оперирующие четкими закономерностями) и идеографические (интересующиеся гуманитарными событиями, отличающимися своей единственностью) науки. То есть, несмотря на явное их разделение, они сводились к общему знаменателю – научной сфере. Изначально молодые гуманитарные дисциплины заручились подспудной и важнейшей поддержкой от ничего не подозревающих естественных наук в форме доказательных, обезоруживающих, массивных для человечества прикладных достижений – множества технологических изобретений. Как ни парадоксально и дико, в некоторой степени своим успехам сейчас специфические – пушкиноведение, психология субкультур, локальная филология (здесь можно подставить любое узкоспециализированное гуманитарное знание), обязаны не собственным усердным трудам и открытиям, но скрытой, далеко не очевидной связью с естественнонаучным знанием, с их техническим прогрессом, тем прорывом, которому рады все. Новейшие изобретения, устройства, технологии, существенно облегчившие нашу жизнь сакрализовали слово «наука», сделали его чуть ли не центральным и господствующим в современном цивилизованном лексиконе. То, что научно не должно подвергать критики, осуждению, изъятию, так как в силу своей полезности оно поставило себя над всеми сферами человеческого знания. Наука – это сегодняшний всесильный идол, пока редко дающий усомниться обывателю в своей мощи и всеохватности. Не нужно быть особо прозорливым, чтобы убедиться на какую лошадку следует ставить в нынешнем мире общего восторга от научных открытий и технологичных гаджетов. Но когда-то, во времена всеобщего религиозного влияния, то есть еще до начала 20 века, наукой восхищались по другим причинам – в силу ее интеллектуальной смелости и противодействию другому могущественному субъекту истории. Наукой считалась любая дисциплина, не вовлеченная в конкретную религиозность, отрицающая классические метафизические системы, не использующая в своем инструментарии, подходах, целях сверхъестественную тематику. Наука была светским ответом религии, антонимом всего сакрального, чудесного, выходящего за рамки обыденных вещей, явлений, которыми оперирует т. наз. «наука 99 процентов». Она была продуктом человеческой усталости от религиозной лексики, способов мышления, целей и задач, образа поведения, короче, от всего того, чем пользовалась всемогущая дисциплина «смыслов жизни». Поэтому наука была симпатичной, даже привлекательной, чарующей одним-единственным качеством, свойством безрелигиозности. Но чудо самобытности человеческого разума, автономности людской культуры не долго завлекало взоры обыденного мышления. Нужны были конкретные результаты, успехи и восхищение ими. Так и появился скрытой народный восторг перед наукой, которая многажды усилила человеческую мощь, сделала его контролирующим субъектом собственного окружения, в конце концов, сделало людей доминирующим видом в земных масштабах. Возможности человека возросли за счет научной картины мира, его методов и прикладных технических достижений. Именно этому усилению обязана своим появлением магия, специфическая аура, окружающая знак «наука» и его аналоги, всеохватно воздействующая на умы. Новым авторитетом необходимо освятиться; чтобы быть удачным, надо соприкоснуться его телесности. Поэтому сейчас «научными» считаются психологические тесты, таблицы гороскопов, социологические опросы, историографические копания, антропологические анализы.., - список уходит в бесконечность. Одни из них приняли таковой статус по причине славных и давних традиций (история, литературоведение, филология), другие добиваются его и поныне (астрология, психоанализ, кабалистика), считая научную принадлежность лучшим гарантом будущих успехов, третьи (социология, психология, антропология) в настоящем бескомпромиссно отождествляют себя лишь со сциентистскими позиций, рассматривая обвинения в произвольности и надуманности своих закономерностей как кощунственные оскорбления. Исходя из этого беспардонного клонирования «научности», сам термин «науки» окончательно потерял свои простые и первичные смыслы, растворяясь в густом постмодернистском супе. Но чтобы не говорили вышестоящие дисциплины в оправдание собственного сциентизма, мы то знаем их подлинную ценность и их истинное назначение. Когда теологический аргумент в роли системного и целостного ответа на любой вопрос растерял свое влияние в различных трактовках человеческой цивилизации, появилось множество светских, то есть игнорирующих все сверхъестественное и конкретно метафизическое, частных подходов, раскрывающих те или иные стороны жизни рода людского. Стали появляться различные интерпретации человека – психологические, социологические, антропологические, политические, экономические, Читать далее...

Модернистская трактовка диспозиций христианской теологии в современном социокультурном пространстве, основанная, в частности, на категориальный аппарат экзистенциализма, говорит следующее. Богословие – функция христианской Церкви и должно служить ее нуждам. Богословская система при этом обязана удовлетворять двум основным требованиям: утверждение истины христианской проповеди и объяснение этой истины каждому новому поколению. Богословие находится в непрерывном движении между двумя полюсами: вечной истиной своего основания и временной ситуацией, в которой необходимо воспринять эту вечную истину. Под «ситуацией» следует понимать не историческое или биографическое состояние людей, а тотальность творческой самоинтерпретации человека в какой-либо период и в различных формах (наука, искусство, этика и т.д.). Например, богословию нет дела до раскола между Православной Церковью и Римо-католической Церковью, но оно озабочено интерпретацией этого события; неважно повышение распространения душевных болезней, но интересна психиатрическая интерпретация этих тенденций; и т.д. Богословие – это не проповедь и не консультация, поэтому успех богословия в его приложении к попечению о душах не обязательно является критерием его истинности. То, что фундаменталистские идеи горячо подхватываются в периоды личного и общественного кризиса, еще не означает богословской действенности этих идей, как и успех либерального богословия во время личной или общественной нормализации не является свидетельством его истины. «Ситуация», которую должна рассматривать богословие, является творческим истолкованием жизни, истолкованием, которое продолжается в каждый исторический период со всеми психологическими и социологическими условиями. «Ситуация» определенно не свободна от всех этих факторов. И все же богословие рассматривает то культурное выражение, которое они получили на практике и в теории, а не сами эти обуславливающие факторы как таковые. 20 век – это эпоха великих общественных изменений, давшая не без препятствий свободу богословского самоопределения Церкви. Первым опытом систематического изложения богословской интерпретации текущей культурной конкретности стала «Социальная концепция РПЦ». С нынешней точки зрения она оценивается в целом положительно. По «Основам социальной концепции РПЦ», Церковь приветствует политическое, культурное, социальное равноправие женщин с мужчинами, но противостоит умалению роли супруги и матери и упразднению естественных различий между мужчиной и женщиной. Указывается важная роль Церкви в преодолении низкого представления женщины античностью. А в Богородице освящается материнство и женское начало. По «Основам...» осуждается «стремле¬ние уничтожить или свести к минимуму естественные разделения в обществен¬ной сфере», так как сия данность не свойственна церковному разуму. Но половые разделения не затрудняют доступа к спасению: «...нет ни мужского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал.3:28). Однако это сотериологическое утверждение не обозначает обеднения человеческого разнообразия и не должно быть переносимо на любые общественные отношения. Как ни прискорбно, но данные умозаключения далеки от ясности в своем буквальном понимании. Туманное краткое изложение, не дающее четкой позиции. Здесь явлен метод хитроумного лавирования между традициями «маскулинной» культуры и современного плюралистического образца общества, в котором женщина возвысилась. А где нет четкого критерия или предписанных норм, там пустота, полнота произвола. «Основы…» в своих суждениях не достигли поставленной цели; огласить ясную позицию относительно женского вопроса. Пожертвовали последовательностью ради «мягкой» и «симпатичной» политкорректности. Римо-католическая Церковь негативно относится к феминизму. По мнению РКЦ, «если работа вне мешает исполнению семейных функций, то таковая является опасным делом для стабильности семьи и одной из главных причин разрушения семьи как основной институции общества». Катехизис РКЦ говорит: «Женщина всегда должна осуществлять материнскую и семейную функцию семьи». Здесь РКЦ, в отличие от нас, недвусмысленна и не боится либеральных нападок в силу большего авторитета и влияния, поэтому и представляет из себя защитницей института семьи и сексуальной морали. РПЦ в силу известных причин не имеет таких роскошных предпосылок и опасается неправомерных обвинений со стороны демократических слоев в косной традиционности, хотя, вероятно, «Основы…» стоят на позиции неприятия феминизма, как и РКЦ. Такая вероятность увеличивается влиянием того фактора, что в социальных концепциях ПЦ и РКЦ много схожего. О правдоподобной догадке, говорящей о частичных заимствованиях «Основами…» некоторых положений у Ватиканской концепции, речь здесь не идет. Но все-таки, прикрываясь словами терпимости и демократичности, «Вселенский» Собор РКЦ и потом Архиерейский Собор РПЦ подспудно провозгласили: «Женщина, знай свое место!». Такой решение ассоциируется с одной жизненной картинкой, в которой мужчина, развалившись на Читать далее...

Современный человек встречается с теми проблемами, которые когда-то наших предков могли бы только рассмешить. Встречаясь со смертью, болезнями, войной, катастрофами, безумием, уродством, бедствиями в редчайшие моменты своего существования, он как бы и обезопасил себя, но сделал свою натуру глубоко уязвленный перед неизвестным будущим. Эти явления были естественным кожным покровом нашей телесной истории. Но теперь все эти несчастья, неизбывно сопровождающие человеческий род, ушли ныне на задворки, на периферию мира. Человек с таковыми событиями ознакомлен через все искажающий и извращающий информационный фильтр. Его сознания обелено, обезжирено, выжато, так как эти потенциальные опасности представлены в форме безжизненной, несуществующей, и соответственно безопасной последовательности знаков. Его тело успокоено и выдрессировано условностями дисциплины, правилами приличий, этическими предписаниями таким образом, что потребности человека модифицированы до неузнаваемости, до тех пределов, где слова «естественность» и «непосредственность» навсегда утеряли свой смысл и назначение. Множество «традиционных» несчастий вызывают ужас и трепет не только сами по себя, но и как непредсказуемые, неконтролируемые, «натуральные» события. Но обезопасить их можно, перенеся в знаковое пространство. Но нас интересует главнейшее несчастье современного мира, которое также ликвидируется посредством знаков, но тем самым парадоксально усиливается. Это – скука. Именно ей знаки обязаны своим усилением, доминированием, всемогуществом в этом мире. Скука – единственное настоящее несчастье современной цивилизации, заставляющее человека искренне переживать и полновесно страдать. В ответ на ноющую глухую боль вызванную скукой, человек производит гигабайты дистиллированной информации, а потребляет и еще более. Но скука ли обязывает человека, сознающего данную неприглядную реальность, писать, продуцировать, витать в знаковых облаках. Неужели скука заставляет теперешних постмодернистских авторов писать, распыляться мыслями в независимости от того, что главная их идея заключается в пустоте и бессмысленности всех языковых, словесных игр? С одной стороны, игровой процесс может быть последовательно оставлен только собственным молчанием, изоляцией, полным оставлением дел насущных, на что способен каждый, а с другой – уход из мира знаков все более усложняется. Мы даже не замечаем своей полной включенности в него, целостной вовлеченности в процесс знакового производства. Наша жизнь заполняется знаковыми потребностями, которые мы не способны игнорировать: каждый просмотренный фильм, отмученная ударами клавиш игра, обмусоленный многократным повторением музыкальный мотив, отбитое в автоматическом угаре клише из чата закрепощает нас в столь тонкой и титановой оболочке условностей и полнейшего признания текущей действительности. Затянутое в деталях обсуждение не ведет к действию, оно его уже и не предполагает, оставляя за ним роль статиста. Но все-таки действие, катастрофичное в своей финальности, произойдет и виновниками его осуществления будут два фактора: задетое самомнение, распухшее до галактических масштабов, вообразившее заградить человеческий мир своей неуемностью, и практически машинизированное, полуавтоматическое следование дисциплине, предполагающей разумность свыше и потому следующей ее указаниям. Но централизм и иерархия – это лишь последний гвоздь, хотя и самый крепкий, в наш гроб глобальной знаковой закрепощенности. Эпатаж, эксцентрика, радикализм, призванные как бы сбросить эти узы через не признанные и шокирующие своей анормальностью способы лишь показывают в своих безуспешных попытках всю трудность преодоления знакового плена. Да они благородны, жертвенны, моложавы в своем геройстве, но их поверхностная наивность, ставшая, в конце концов, абсурдной надежда покончить хоть с доминирующими знаками, представляет их недалекими глупцами, донкихотствующими воображалами в сравнении с житейской «мудростью» большинства, которое тихим ходом занимается своим маленьким делом. Им надлежит без авантюр и злоключений покойно закончить жизнь в скромном достатке. Одни расправляются со старыми идолами и штурмуют воздушные замки, другие воплощают в своем низком теле эквивалентный самому себе девиз сегодняшнего мира – «чтобы все было как у других». И хоть мимо их тел будут проходить все ярчайшие и притягательные события, они с воловьим терпением будут наслаждаться своей крохой счастья, сброшенной со стола случайных удачливых господ, прямо-таки «лотерейных» лордов. Слишком большого отречения, аскезы, жертвенности требует дело переворачивания мира вверх тормашками, чтобы как то заинтересовать большинство идеальными удовольствиями и высокими потребностями меньшинства. Чрезмерно много условностей и сакрализующих знаков необходимо игнорировать, чтобы без оглядки встряхнуть заскорузлую, ригидную реальность. Поэтому здравый с точки зрения обыденного и осторожного разума выбор в пользу пассивности вполне понятен и даже более – он эволюционно логичен в сравнении с Читать далее...

Странный постмодернистский характер теологии любого современного религиозного исповедания можно показать всего лишь на паре примеров. Люди еще с ранних лет своего родового существования знакомы с основными чертами религиозного мышления. И одной из них является беспрекословная необходимость использования языка. Любой элемент религии, как ритуал, верование, таинство, используя знаки, сами стали органичным выражением массивного языкового тела. Чаще всего в них встречаются специфические символы, потребность в которых и незыблема, и таинственна, и непонятна. Речь идет о слове и знаке «Бог» и ему подобных. Первоначально оно могло означивать конкретные, чудесные, сверхъестественные явления мира, человека и его окружения. Но довольно быстро это слово потеряло связь с явной реальностью; оно стало принимать за свои собственные слишком много значений и, в конце концов – все. Или оно стало отвечать за явления и смыслы нам совершенно не известные. Короче, оно стало абстракцией, объявшей собой предельное количество конкретных или воображаемых значений. Поэтому использование такого слова и его аналогов в любом предложении становится скрытым лингвистическим издевательством, определенной формой бессмыслицы. Ведь каждое такое высказывание, в котором хоть один элемент стремится к множественности покрываемых значений, приобретает возможность получения бесконечного же числа трактовок. Его логический круг необъятен, его объем значений бесконечен – все это относится к такому близкому нам понятию «Бог». Слово-призрак необходимо в мало-мальски стоящем религиозном высказывании, но оно разрушает таковое до основания, ибо с его употреблением мы теряем связь с последними остатками реальностями, ведь оно обозначает слишком много или ничего. Так одно-единственное религиозное, мифологическое предложение становится полетом в никуда, плавной динамикой в пространство бесчисленных интерпретаций, вероятностных образов. Это было известно людям еще со времен яростной универсализации религиозного образа жизни и мифологического слова, но внутреннее притворство не открывало глаз даже честным верующим. Еще недавно живая, но теперь уже мертвая, аналитическая философия отметила внутреннюю абсурдность метафизического языка, его действительную бессмысленность, проповедуя протокольную чистоту наукообразных предложений, забыв, правда, о собственной последовательности относительно сциентистских смыслов и значений. Все это было не известно самим религиозным людям или они не хотели этого принимать, но факт таков, что метафизическая революция оказалась локальной, обращаемой в узких кругах британского философского крыла и нисколько не затронула религиозные умы. Опять же внутренняя провинциальность и ограниченность большинства позволили игнорировать лингвистические заключения группы элитарных позитивистов в отношении традиционных верований и практик. Вывести здесь можно один тезис: первоначальное положение верований, глубоко связанных с непосредственной реальностью, было более оправданным, чем существование развитых религий, стремящихся к строгой и четкой организации, систематизации знаний и претензий на абсолютный статус. Среди некоторых ведущих интеллектуалов различных религий всегда теплилось понимание того, что религиозный язык не тождественен религиозной действительности, поэтому его невозможно сделать универсальным инструментом передачи мистического бытия. Более того метафизический язык рассматривался как нечто закрывающее последнее, как знаковый аналог кумира, идола, прерывающего дальнейшее продвижение, окончательно затмевающего просвет желаемого существования. Недоверие лучших религиозных мозгов к знакам сейчас, в эпоху постмодерна, вполне объяснимо, но ранее подобный скепсис считался как раз катастрофичным и устрашающим. Впрочем, сомнение в освященных истинах является главнейшим преступлением для любого человеческого сообщества. Поэтому гарантом жизни и дальнейшего существования любой религии были как раз не уникальные мыслители, уязвленные червоточиной сомнения, вызванного интенсивной работой их интеллекта. Нет, серая масса отформатированных в религиозной рутине верующих, несущих в истории основной груз предрассудков и низовых ритуалов, которые впоследствии будут специфичными чертами, отличающими их родную обитель Бога от остальных. Именно обыватели, прикрываясь спинами легендарных деятелей, прародителей уповающего на неземные силы сообщества, парадоксально поддерживают своих патронов, одновременно отказываясь от их разума и нравов в виду недостижимости, радикальности этого идеала. Но это не реверанс собственной скромности, а скорее признание своей ограниченности, неспособности на уникальный поступок, отсутствия своеобразия в линии жизни. Их удел – быть номинальными друзьями и словесными ублажателями тех, чью позицию радикальной самоотдачи с трудом можно разделить, а о самопожертвовании ради идеалов боишься и размышлять. «Много слов и никакого дела» – это девиз каждого религиозного минималиста. Говорить и почитать, вести жесткую брань с Другим и Читать далее...

Бедствия и катастрофы в прошлом всегда были важнейшими показателями силы и стойкости как отдельного индивида, так и целого народа. Природа всегда ставила отдельного человека или человеческую группу перед проблемой выживания и адаптации. И в преодолении этого препятствия человек вышел с гордо поднятой головой. Он вышел победителем в борьбе с природой. Но успех оказался призрачным, так как технология – результат неимоверных человеческих усилий, с помощью которого человек попытался укротить природу, сам оказался потенциально опасным, катастрофичным, неуправляемым. Итак, ситуация в настоящем кардинально изменилась и теперь нашей безопасности угрожают в большей мере не природные катаклизмы, а продукты нашей же деятельности. Природные катастрофы, внушавшие ужас, сменились техническими. Со времен промышленной революции 18 столетия принято считать, что научно обоснованная технология должна автоматически вести к прогрессу и улучшать жизнь людей. Современная технология действительно увеличила производство пищи, улучшило здоровье людей, повысила уровень жизни и усовершенствовала системы коммуникаций. Но все очевиднее становился ущерб, который она наносит человеку и окружающей среде. В 80-е годы 20 века взрыв космического челнока «Челленджер», авария на Чернобыльской АЭС, химическая катастрофа в Бопале и разлив нефти в результате крушения танкера «Эксон Вальдес» напомнили нам, что крупномасштабные системы не защищены от человеческих ошибок и технических сбоев с далеко идущими последствиями. В чем же проблема. Говоря абстрактно, отдельные технологии образуют взаимосвязанную систему, которая живет собственной жизнью. Некоторые считают, что технология – не просто набор подходящих орудий, используемых человеком, а всеобъемлющая форма жизни, глубокая структура со своей собственной логикой и динамикой. Она порождает непредусмотренные и непредсказуемые последствия. Постепенно сложился образец экологического поведения и широкое движение защитников природы. Но наступление на природу необратимо, и мы уже живем так, как будто катастрофа уже случилась. На самом деле, судя по научным расчетам, у человечества еще достаточно много источников природной энергии, и в обозримом будущем они не иссякнут. Это как с войной. Именно наше поколение, которого непосредственно не коснулись широкомасштабные войны и связанные с ними смерть, голод, лишения, тем не менее, жило и живет в постоянном страхе и предчувствии ядерной катастрофы. Настигающая нас катастрофа состоит не в исчерпании ресурсов. Энергии во всех ее формах все еще много, и ее хватит на обозримое будущее. Атомная энергия, энергия солнца, потоков воды и воздуха и даже природных катастроф и вулканов, вращения Земли – все это неисчерпаемо, если доверять техническим расчетам. Драматично лишь движение неравновесности, из-за которой несвязанная энергия может привести к катастрофе. Мы знаем уже пару примеров такого освобождения атомной энергии – Хиросима и Чернобыль, но, вообще говоря, все цепные реакции, будь то вирусы или деление частиц, – потенциально катастрофичны. Нет никакой защиты ни от эпидемии, ни от атомного оружия. Общая система преобразования мира на основе энергии, кажется, неизбежно включает эпидемическую фазу, ибо по своей сути энергия – есть трата, падение напряжения, различие, миниатюрный взрыв, который производит позитивный эффект, но имеет тенденцию выйти из-под контроля и разразиться в форме катастрофы. Сегодня риск, идущий от человеческой природы, еще меньше, чем тот, который вызывается недостаточностью природных ресурсов. Гораздо больший риск связан с процессом, который сходен с безумной независимостью цепной реакции. Это различие является решающим: риск, связанный с недостатками, уменьшает новейшая политическая экология (принципы которой общепризнанны в мире), но она ничто по сравнению с опасным ускорением развития. Очевидно, что охватившая всю планету шизофрения направляет производство на экологию, на стратегию правильного использования и идеальных взаимодействий человека с природой, и одновременно предприниматели развязывают безудержное производство. Может ли бог экологии справиться с ускорением техники и энергии в направлении непредсказуемого конца? Кто знает, к каким опасным последствиям приведут профилактики в экономической, социальной, медицинской, политической сферах: под знаком безопасности может установиться эпидемический террор. Ясно одно: сложность исходных данных, непредсказуемость всех возможных эффектов не оставляет никаких сомнений относительно ограниченности научных прогнозов. Процессы, в которых как индивиды, так и коллективы выступают своеобразными актерами, дают возможность различия добра и зла только в маленьких ограниченных сферах. В сложных же комплексных общих процессах, где существует не предусматриваемая возможность катастрофы, невозможно требовать, чтобы счастье существовало без несчастья, а добро без зла. Немногие историки признавали неизбежность и даже пользу зла в человеческой истории и тем самым сумели выйти за рамки моральной Читать далее...

Любимцы всех историков – импозантные греки времен античности сотворили свою цивилизацию без женского содействия, что и стало главной причиной приниженного положения «слабого пола» в последующие времена в «Старом свете». Женщину спрятали в доме; ни имя порядочной женщины, ни она сама не должны обсуждаться за пределами дома. Традиция женской изоляции проникла с Ближнего Востока, хотя дорийские женщины не знали подобного положения. Этим переменам способствовали прекращение наследования по материнской линии, воцарение коммерческого отношения к жизни: мужчины судят о женщинах с практической точки зрения. Восточная сущность греческого брака тесно связана с аттическим затворничеством; невеста вырывается из круга родных, словно челядь, переходит жить в другой дом, и начинает поклоняться другим богам. Она не вправе заключать договоры, брать в долг, не может подавать судебный иск, не наследует имущество мужа и т.д. Юридическое порабощение усугубляется еще и физиологической ошибкой: как первобытное незнание мужской роли в репродуктивном акте способствовало возвеличиванию женщины, так популярная в классической Греции теория, по которой производительная сила принадлежит только мужчине, тогда как женщина всего лишь вынашивает и выкармливает ребенка, чрезмерно возвышает «маскулинное» начало. На зависимости женщины не может не сказаться разница в годах с мужем; он вдвое старше своей невесты и, в известной степени, может формировать ее разум сообразно своей мужской философии. Вне всяких сомнений, мужчине слишком хорошо известно своеволие, присущее сильному полу в Афинах, чтобы он отважился выпустить на свободу жену или дочь; он предпочитает быть свободным за счет их изоляции. Большая часть ее жизни протекает в женских покоях с тыльной стороны дома, куда не пускают посетителей. Дома ей оказывают почет и повиновение во всем, что не противоречит патриархальному авторитету ее супруга. Она ведет хозяйство, а ее образование сводится к постижению домоводческих искусств, потому что женщина обделена интеллектом. Такая картина в целом повторялась, изменяя лишь окраску, в последующие эпохи истории Европы вплоть до Новейшего времени. Но среди греков возникали и движения за женскую эмансипацию. Еврипид защищает женский пол смелыми речами и робкими намеками, а Платон в своей «государственной» утопии разрабатывает решения данной проблемы, хотя и лишь на уровне теоретической фантазии. По Платону, религиозное уравнивание в дионисийском культе последовательно должно было привести к политическому равенству. Уравнение полов необходимо для получения благородной расы, поэтому оба пола должны быть одинаково развиты, обучены и воспитаны. Женщины должны получать мусическое и научное образование и пользоваться доступом к высшим политическим должностям. Частично, это заимствование из Спартанской педагогической практики, единственной в своем роде, поэтому у Платона данные идеи остались на воображения, а Аристотель назвал такую позицию неслыханной.При всех притеснениях истинная власть женщины над мужчиной оставалась и остается прежней, делая ее зависимость по большей части иллюзорной. Мужская пылкость предоставляла женщине в Греции те же преимущества, что и везде. Самюэль Джонсон как-то заметил: «Сэр, природа наделила женщину такой властью, что закон просто не в состоянии предложить ей что-либо большее!».Лишь в конце 19 века мужчины признали свою «ошибку», но несколько оригинальным способ. Несколько горе-мыслителей нашли теоретическое обоснование низкому статусу женщины. Огнедышащий юнец О. Вейнингер приметил ветхое тождество «женщина есть сексуальность», а мужчине предоставил во владение интеллектуальный и эстетический эрос. По «вине» Вейнингера женский пол лишился души, а из жизненных путей выдал на выбор материнство или проституцию, разнообразив бытие в перерыве между половыми актами (каковые, кстати, являются базисным назначением женщины) сводничеством, сплетнями и лживыми выходками. Книга в начале 20 века имело огромный успех, в особенности у молодых людей с неудавшейся личной жизнью. Для философски просвещенного это было лишь логически последовательная и разработанная этическая система, исходившая из средневекового тезиса Фомы Аквината: «Сущность женщины в матке». Вейнингер же продолжил: «Матка – враг мужчины, поэтому мужчине должно бояться и унижать женщин». В своей простоте и внутренней неосознанности данное умозаключение выглядит нелепо, поэтому понадобилась стройная система, сгладившая «горькие» шероховатости мысли. Параллельно суждениям Вейнингера об аморальности женщин Чезаре Ломброзо вывел положение о склонности женщин к преступности и проституции. Используя обширный фактический материал тенденциозным образом, Ломброзо показывает, что источником преступных проявлений оказывается дурная наследственность и среда; спасением от социально негативных явлений может быть для женщины лишь материнство и усиление чувственности, которая притупляется в преступницах. Ну и закономерным итогом «маскулинной» мысли явился тезис «великого и ужасного» Читать далее...

Простая произвольная проповедь на любую тему обычно считается худшей вариацией аналогичного, но уже письменно фиксированного текста. При продуцировании письменной речи всегда можно остановиться, обдумать, проанализировать, обратиться к авторитетным мнениям; в любой момент существует возможность модифицировать текст до окончательного оптимального варианта; момент маловероятный для устной речи, даже предварительно спланированной и тщательно подготовленной. Исторически слово произнесенное обладало спонтанностью, душевностью, ощущением живого пройденного опыта, исторической конкретностью здесь-и-сейчас, но ему не хватало той серьезной доли компетенции, профессионализма, должной аргументированности, которая была присуща слову письменному. Современный же текст, артикулированный или записанный, – это проявление торжества такого безликого, но поистине актуального принципа, как «интертекстуальность», который постулирует следующую ситуацию; в письменном творчестве ничего нельзя создать нового, революционного, по-настоящему оригинального, а можно лишь повторяться, рецитировать старые слова и мысли, в лучшем случае искусно комбинировать ими. В пространной тени данного принципа те старые различия, градации произнесенного и написанного слов были нивелированы. Теперь нынешние живые возвещения слова и опыты с письменными знаками обладают фактически идентичными качествами; они теперь – текстовые фигуры огромнейшего архива человеческой мудрости, созданные из отдельных фрагментов самого разнообразного происхождения и назначения. Вы скажите, какое отношение эта отвлеченная прелюдия имеет к личностям известных среднестатистических религиозных консерваторов, при жизни известных простотой, отсутствием манерной учености, духовной близостью к религиозным потребностям рядового верующего. Отвечаю: именно сейчас, в данном социокультурном контексте, возможны перекрестные, междисциплинарные истолкования, например, когда простую проповедь практически любого современного автора имеет смысл изъяснять в наукообразном стиле и на основании использования современных методик и подходов. Ранее, еще со времен глубокой античности, традиционный процесс создания как письменного, так речевого, текстовых последовательностей заключался в следовании четким правилам определенных дисциплин, например, риторики и филологии (причем существенно отличавшихся друг от друга). Решающим моментом было строгое соответствие положенным стандартам; профессионалами считались умеющие «лепить» текст по шаблону, гениями же были те, кто эту «лепку» разбавлял запоминающимися индивидуальными чертами. Грубо говоря, в устных речах, например, значительными стали: артистизм (умение быть убедительным), четкое «научное» построение речевой последовательности, использование вторичных ораторских приемов (паузы, устойчивые обороты и т. д.) и ярких идей. В основу всего был поставлен четкий проработанный план, с помощью которого речь смогла бы отвечать высоким эстетическим образцам того времени. Тоже происходило и с созданием литературных памятников, где всем верховодил принцип жанровой принадлежности произведения и ее стандартов. Формы современных речевых и письменных текстов кардинальным образом видоизменились, хотя риторика с филологией умирать не собираются. Единственным критерием с множеством своих модификаций сейчас является критерий занимательности. Текст (независимо уже от того, письменный он или произнесенный) должен быть интересен, а в этом помогут актуальность темы и близость реципиенту, профессионализм и компетенция автора, информативность и насыщенность текста, популярность и некий ареол авторской уникальности т. д.… Да все, что угодно, лишь бы текст был занимателен! Как большинство нынешних проповедей с содержательной стороны представляет последовательную смысловую комбинацию отдельных, книжных по происхождению, цитат и суждений (степень проповеднической компетенции повышается с усложнением комбинаторики последних), так и современная образцовая книга (построенная по всем научным стандартам) является теперь совокупностью или просто набором каких-то высказываний, артикулированных мнений, частных оценок. Что интересно, данные идеи находят свое отражение и в проповедях лучших представителей консервативной религиозности, чей авторитет задушевного, животрепещущего, спонтанного гомилета непререкаем. Даже в таком традиционном, бескомпромиссном и самобытном проповеднике проявляются множество типичных черт современного текста. Подобных примеров из проповеднического творчества любого достойного памяти церковного деятеля можно привести еще великое множество, и большинство из них говорят, что при всей своей традиционности и соответствии классическим образцам эти гомилии восприняли целый свод современных правил и критериев создания текста. Открытая ссылка на разнообразнейшие по своему происхождению источники; вероятность нормального диалога, а не злобной полемики; неклассический подход ко многим богословским проблемам; ощущение скрытой возможности плюрализма взглядов; акцент на Читать далее...

Наконец-то, я решил внутренне для себя, столь гложущий сердце и другие части плотяной оболочки, вопрос: почему ярчайшие красавицы довольно часто разделяют судьбу с отвратительными и скудоумными хозяевами века сего? Еще недавно банальность о нашем обезьяньем наследии и его влиянии была в высочайшей степени адекватна и справедлива. Еще недавно, например, наши родственники – макаки – допускались к телу, способной к репродукции самки, на основании силы конечностей и места в стадной иерархии. Так и сейчас трактуется наша возможность к получению лучшего; ты обязан быть выше и сильнее опять же в племенном смысле. Безупречный принцип, по которому победителями всегда выходили представители элиты и отдельные счастливчики, совместившие в себе уникальную способность с удачной случайностью ее применения. Действительно, как в реальности, так в разуме исследующих гуманитариев, обезьяние принципы доминировании стадных элит, были преобладающими вплоть до нынешнего времени. Долгий период человеческая цивилизации ассоциировалась с животным гиком, звериным оскалом, мерзким плотяным насилием своей верхушки, боровшейся за перетекание в свои русла безличной и могущественной силы – власти. Долго выигрыш доставался самым жестоким и скверным, тем, кто откровенно не задумывался о прошлом, а шел по трупам, абсолютизировав дух насилия. Наш век все до предела усложнил, сделав людские механизмы трудными для понимания, практически закрытыми для планомерного использования. Но одно известно; люди уже давно были довольны своими телами и их основным стремлением стало неуемное желание совершенства. Знаковая и материальная культура сначала была неказистым костылем человеческой телесности, затем стала удобным, хотя и не столь органичным, протезом, а сейчас она с бешеной скоростью приближается к точки замены собой самого человека. Поиск идеала, близость к божественному совершенству, нивелирует ценность реальной человеческой плоти, вышедшей из небытия на основании слепой игры сил эволюционного процесса. Буквально каждый орган столь хрупкого человеческого тела отдает оттенком незавершенности и дефекта, отсутствием четкого природного плана. Естественно культурной набор вещей древности позволял расправиться с внутренней ограниченностью тела без особого успеха, предоставляя не так много новых возможностей. То же происходило в недалеком прошлом; хотя недавно добавилась новая проблема в автономизации, отделении, разобщении, машин, да и большинства вещей человеческого мира от самих людей. Но стремление вещей к самостоятельности связано с парадоксальной привязанностью к ним человека, чья жизнь невозможно без их присутствия. Некогда примитивные – украшательство одеждой, усиление орудием, обеспечение безопасности строениями и т. д. достигли таких глобальных размеров и совершенных форм, что они теперь представляются уже не косвенной, а непосредственной частью человека. Человеку не грозит одиночество, вернее, он никогда его не получит в силу всеобщего овещнения мира. Мир как вещевой рынок, все более наполняющийся и грозящий лопнуть из-за фундаментального изъяна, - отсутствия нормального сбыта. А человек как многорукий монстр, пожирающий вещи и знаки; его уже невозможно сделать голым, потому что он весь состоит из предметов и символов, удаление которых ведет к представлению зияющей пустоты. Поэтому борьба за расположение абстрактной блондинки будет уже вестись в пространстве изнывающих от бешеного расширения, над-человекоподобных существ – скоплений земных изобретений. Мы еще только на полпути к всеобъемлющему знаковому протезированию человечества, к полноценной материальной переделке людского рода. Увеличивая собственную скорость передвижения с помощью машины, объем и быстроту мышления мозгов посредством компьютера, личную красоту и обаяние путем имплантации, мы еще действительно не на эволюционной вершине, но мы уже приобретаем черты сверхчеловека. На нашем первоначальном неказистом, слабом, даже уродливом теле проступает печать властителей мира. Сейчас человек – это не совокупность плоти и разума, это пока не органичное, но стремящееся к гармонии, скопление полезных и не очень функций, вещей, идей. Той нагой и думающей особи не стало, она осталась в истории как прошедшая эволюционная ступень, столь хрупкая, тленная, разрушаемая. А «блондинка» не трахается с обезьяной или крестьянином, даже если это симпатичные и интересные представители. Мисс «блонде» необходимы другие индивиды, приближенные к затхлым мечтаниям переродившейся в современности философии сверхчеловечества. Она нуждается в вещевых колоссах, ноги которых – реактивные самолеты, руки – иноземные виллы, пальцы – коллекционные автомобили, мозги – гигантские актив транснациональных компаний, а член… с ним еще придется обходиться напрямую. Но это пока, в наше незавершенное время. Вскоре придет эпоха, когда властители мира растеряют остаток реальных человеческих качеств, станут поднебесными «божествами», ибо плоть их – непререкаемый синтез силикона и бренда. А сейчас они томятся в неудобных и Читать далее...