Книга либерала Олега Мороза «1996: как Зюганов не стал президентом» (М.: Радуга, 2006) оставила совсем не либеральное послевкусие. Весьма большой поток аналитической политологической литературы, насыщенное обсуждение темы «динамики власти» в Интернете как бы призваны подтвердить устоявшийся демократический порядок нашей государственности. Ан нет, в действительности большинство книг являют собой или, не ограниченное рамками текущей цензуры, «свободное» переложение прошлого, или детально осторожное касание настоящего. Интересующая нас книга – это симптоматичное для угасающего либерализма уходящей действительности издание, отразившее небольшой кусочек политической жизни российской верхушки середины 90-х годов. Пусть здесь довольно поверхностно описываются масштабы влияния олигархической прослойки на ельцинский управленческий курс, чуть ли не канонизируют публично «демонизированную» фигуру «виновного во всем» Чубайса (оказывается, для «правых» экономических элит – это почти «сакральный» персонаж), а российский коммунизм смешивается с «грязью провинциальных русских дорог», эта публикация представляет одну важнейшую идею – тот контраст, который существует в сравнении нынешней политической (и интеллектуальной) атмосферы и ее, десятичной давности, прародителя. Хоть «массы» в любой период времени являют собой апатичность, инертность, молчаливость, как основные характеристики, политический актив сегодня и тогда – это глубоко отличные реалии. Невыплаты зарплат и пенсий, имущественное расслоение, бездумно-кровавая бойня в Чечне, держали в голодно-раздраженном тонусе рядовых россиян, превратив их пищевую ненависть в классовую, предъявляли критиканский карт-бланш радикальным деятелям. Нынешний иммунодефицит «интеллекта и правоты» в силу еще недавно господствующих, колбасного изобилия и сладких иллюзий «стабфонда», сделал из нас блеющих адептов «вертикали власти». Как мы оказались в «Византия»-подобной автократии, где критика верховной власти от главного до последнего чиновника трактуется как чуть ли не уголовно наказуемое «нанесение оскорбления чести Его Величества – Закона», или, мягко говоря, считается совершенно идиотским мероприятием, выталкивающим недовольного далеко за периферию обеспеченной жизни? Вряд ли кто-то способен вменяемым образом объяснить, почему мы не можем уволить неэффективного главного бюрократа, к тому же безвозмездно отдав ему страну с ее бесчисленными ресурсами на прокорм его «собачек» на «долгие и благие лета». Тогда «дичной» режим разваливающегося пьянчужки 90-х годов воспринимался жестко, цинично, и в принципе справедливо (особо понравилось изложение истории с первым инфарктом Ельцина в 95 году, которого еле откачали после очередной «обмывки» поста ФСБ – во всем виновен «вражеский» апельсиновый ликерчик, или его усердное потребление?), и его спас сверх-удачный медиа-ход – фиктивная угроза коммунистического реванша. Хитрейшим образом государственные СМИ представили выбор между кроваво-иллюзорным прошлым и не менее фиктивным изобильным будущим: сталинский Гулаг или ельцинские райские кущи XXI века. Проигнорировано было лишь настоящее: известно было, что и коммунисты суть уже не те тоталитарные госаппаратчики и ельцинская верхушка – не последний оплот демократии (существовало ли там вообще что-нибудь от народовластия?). Плебс был одурачен во имя одной красивой идеи – не допустить возврата ностальгирующей тоталитарности. Но дальнейший результат продемонстрировал: оказывается, тот выбор ничегошеньки не решал, мы двигались к тождественной реальности, различимой только цветовыми составляющими. Ничего бы не изменилось, все также правозащитники сменились бы «театрализованной» общественной палатой при президенте, оппонирующий по-настоящему, расколотый парламент – улично-босяцкой «оппозицией», вызывающей снисходительную усмешку омоновцев, жесткая грамотная критика со стороны инакомыслия, требующая «порулить», – молчаливым полу-намекающим цинизмом конформистских медиа-персонажей… Посредством легковесной обрисовки тогдашней действительности Мороз как бы тыкает нам в лицо простую истину: «ну, что заткнули недовольный рот дешевым куском черствого бородинского!». Конечно, разве можно было бы представить тогда восторженное приятие кровавой бани в Чечне, а сегодня отупляющее имперский душок слышится не только с экранов пропагандистского ТВ, но и в частном пространстве всегда «свободолюбивых» кухонь (в тех же грязных малогабаритных «хрущобах» теперь восхваляются победы сборных и армий, звучат воодушевляющие спичи). Старорежимный тоталитаризм выявил свою не жизнеспособность по одно простой причине – он использовал слишком «хардкорные» технологии и поплатился за это скудоумие своим существованием. Современное политическое новообразование – это «генетически» модифицированный продукт «знаковой демократии», в которой большинство все также не подпускается к ограниченным благам и элитарным ресурсам, но посредством мягких технологий впечатывающей информации позволяет разделить радость обладания дорогостоящего дефицита с Читать далее...

Лучшая критика любого ложного и влиятельного явления – это низведение его патетического нутра до простых, доходчивых объяснений. Здесь необходима требовательная суровая редукция, не предполагающая дальнейших жарких дискуссий. Когда обсуждаешь антинаучность столь популярной в информационный век астрологии (сайты и странички с гороскопами более востребованы своих «научных собратьев»), ставишь себя в заведомо проигрышное положение; сколь долго не отрицай присутствие вменяемых закономерностей в этой «традиционной дисциплине», в ответ застучит бойкий горох от невменяемых шарлатанов с их околонаучный лексикой и, что более грозно, массы хорально возопиют: «минуточку, подождите, но на прошлой недели прогноз сошелся, как с этим быть?». Поэтому большинство, собственно говоря, аморфная «научность» астрологии (ее полное несоответствие стандартам современного сциентизма) не смущает. Но отблеск решения существует; достаточно поверхностного ознакомления с научно-популярными работами по ассириологии, чтобы стряхнуть с себя прилипчивую медиа-пыль «гороскопий и зодиакальных опусов». Для примера возьмем публикацию известного петербургского ассириолога В. Емельянова «Ниппурский календарь и ранняя история Зодиака» (С.-П.: Азбука-классика, Петербургское востоковедение, 1999). Исходя из этого (или подобных ему) издания, изначальная точка астрологии проясняется сквозь множества напластований и искажений. Истоки ее в культовом календаре сакральной столицы шумеров Ниппуре, где выявлялось соответствие между последованием помесячного ритуала и наименованием текущего созвездия, общественным событием и астрономическим феноменом. Это строго регламентированный годичный устав государственного культа, четко прописывающий, а не прогнозирующий, необходимые обрядовые действа. Это и стандартное аграрно-календарное восприятие действительности, указывающее конкретную схему сельскохозяйственных работ (рытье каналов – сев – жатва). Этой календарной системе порядка 5 тысячи лет, ведь первые свидетельства о нем явственны в самых ранних шумерских тестах, и вряд ли кто-нибудь мог предугадать, что осколки мертвой традиции, т. наз. «пустой мифологемы», станут предметом пристального внимания, откровенной коммерческой удачей. Исторический фундамент астрологии – это примитивная сакрализация космических объектов как небесных стоянок (светоносных храмов) шумерского пантеона. «Небесными объектами командовали те же самые боги, которые жили в городских храмах». Довольно рано проявилось мнение о двухчастности мира, разбитого на верх и низ, где естественным порядком вещей первое руководит вторым. Лишь позднее у вавилонян и ассирийцев проявилось примитивная «платоническая» трактовка таких взаимоотношений, по которой земные объекты обладает своими небесными прообразами. И именно у них стал доминирующим момент прогноза событий в изначально нейтральной культовой календарной сетке. Поначалу наблюдали за всеми небесными явлениями, но далее сконцентрировались на движении Солнца и Луны; выяснилось, что в течение года они проходят 12 и 18 созвездий соответственно. Возобладал солнечный зодиак, позаимствовавший названия созвездий из помесячного свода богослужебных ритуалов шумеро-вавилонского календаря. Сначала почитались 12 созвездий, а потом и сами знаки, связанные с ними. И решающая особенность календарь был исключительно ориентирован на личность царя, олицетворяющего государство, на корпоративную личность народа, на страну, и ни в коем случае на отдельного обывателя, конкретного человека. Бытие страны (и ее первого представителя – царя) зависело от правильного следования ритуальным предписаниям (и соответственно от четкого соблюдения календарной основы), отражающим целостный порядок – земной и небесный. Первый индивидуальный гороскоп был составлен в V веке, уже при потере Вавилоном независимости. А уже античность, средневековье, ренессанс здорово поизмывались над этой мертвой религиозной традицией (возраст которой соразмерен самой письменной человеческой цивилизации), преобразовав ее до неузнаваемости, доведя ее до облика мистической идиосинкразии. Трудно понять такой успех астрологии, так как отживших традиций много, но крупный выигрыш сорвала лишь наша подопечная. Вероятно, эта мертвая мифологема сыграла на нижайших инстинктах человечества: если существует стародавняя схема предсказания грядущего, то почему же от нее стоит отнекиваться. Здесь вскрылась классическое свойство любой из мифологем – их принципиальная неопровержимость, устоявшуюся в головах фантазию невозможно отвергнуть, именно по той причине, что ее реально не существует. Так как астрология постоянно культивируется, является чуть ли не устоявшейся лексемой любого обыденного разговора, ее фантасмагоричность скрадывается и она рассматривается как нечто действенное, действительное, жизненное. Откровенно жаль, что работы ассириологов, где и заключена истинная подноготная астрологии, являются объектом узкоспециализированных интересов любителей древности и профессионалов. Их тысячные тиражи, проповедующие Читать далее...

Мы настолько свыклись с нейтральностью, бесстрастностью, не принужденностью бытовой рутины и ожидаемой эксцентрики развлечений, что иногда пропускаем нечто реально стоящее, а не затерявшееся во временных глубинах рецитаций и повторений. Так «истина» (даже если бытие таковой рассматривать как вполне реальную вещь) осталась бы предметом обладания локальной микрогруппы, она сама по себе просто не способна глобально миссионерствовать и сделаться всеобщим достоянием. Весть о распятом Христе теперь растворилась бы в новостной каше террористических жертв, бытового насилия, ДТП-злоключений, модифицировавшись в трагическую историйку на несколько мегабайт и найдя окончательное место упокоения на устаревающих студийных винчестерах. Ужасающий своей случайностью и непредсказуемостью удел, некогда уготованный античным роком, перенесен в края медийных фабрик и заводов. В аристотелевской бинарсти формы и содержания чудовищная разбалансировка в пользу первого расколола классические каноны, сделав второе пожизненной пленницей ранее третичных – способов представления и распространения, «пиар»-технологии, «вселенной вирусной дистрибуции». Трудно заставить себя уважать известного человека и его труды, если это возвышение случайно и несправедливо (всегда существуют десятки и сотни лучших, умерших в безвестности и нищете, соответственно в постсовременном небытие). «Слава опередила тебя» - это смертельный приговор сегодняшней культуре, где смыслы подменены их дистрибутивом.

Интеллектуализм вымер, когда стал профессиональным, культурные артефакты саморазрушились, когда превратились в объект удачных капиталовложений, правда растеряла собственную чистоплотность после того, как стала котироваться на базаре информационных услуг. Мы не способны медленно и с достоинством насладиться истиной, красотой, правдой, гармонией «уникальнейшего» феномена, так как в очереди за потребительским вниманием стоят тысячи других «уникумов». Рынок неумолим и требует постоянного наплыва предложений, он не выносит долговременных рисков, умственных борений, кризисов творчества. Изобретение превращается в калькирование, рыночное воспроизводство тянется в «кильватере коннотативных изменений», поэтому постсовременность стоит именовать «обителью третичности, отходов, вторсырья». Лишь совмещение случая с одаренностью, совокупность времени и труда, приводили к единичным шедевральным творениям. Рынок заранее вник в происходящее, поэтому безответную, необратимую, не рентабельную трату ресурсов кустарей-самородков, он подменил тончайше настроенным конвейерным механизмом продуцирования «одного и того же, но чуточку иного». Здесь господствует выгоднейший принцип «изменяй лишь легкоизменямое, не устраивай революцию, ибо она невозможна». Тиражирование идей станет «демократичным» впрыскиванием яда в «плоть» мысли, интеллектуалистский надрыв («прыжок веры») перестанет цениться, а с фанатичным презрением отвергнется массами в образе «узколобо сакральной придури культуртрегеров». Когда-то сублимация, писательский флирт, «забота об истине», душащая рефлексия, спиритуальные муки, юношеская проницательность, старческие заветы могли подвигнуть на решающий взрыв «креацио», а ныне это смешные словоблудливые отговорки и говорильня критиков в сравнении с колоссальным фактором единственной ценности – денег и всего того, что хоть как-то взаимообратимо с «мамоной». Их безусловное игнорирование как решающей ценности – это единственное смертоносное прегрешение постсовременного мира, «хула Духа Святого», не прощается никогда.

Многие недоуменно взывают «а что нового привнес постмодерн и в чем его суть?», сетуют на крайнюю аморфность и неоднозначность этого «сформировавшегося однородного» течения и в своем блаженном неведении нивелируют «постсовременность» до скоморошьего философствования, до софистических игр языка и дискурса, до абсурдистски издевательских письменных экспериментов и аморалистски безответственного релятивизма. Подобным ригористичным мироощущением предельный скепсис обличается и обвиняется во всевозможных преступлениях, ведущих к неполноценности, деградации, истощению. Постмодерн как универсальное словесное пугало, жертвенный козлище в пустыни человеческих неудач и безответственности, объект саркастических усмешек и омерзительного патернализма со стороны гуманитарных ремесленников и «знаковых негодяев». И, конечно, сами представители «после-настоящего» иногда дают повод для подобных «философских скабрезностей», часто разыгрывая игривую партию на доске классики и модерна, тем самым дискредитируя свою последовательную позицию. Истый постмодернист напоминает любого персонажа обыденности, связанного с финализмом, окончательностью, пределом; это и покоритель кроссвордной сетки, и изобретатель беспроигрышного «золотого правила», короче, мутирующее вычислительное существо, просчитавшее все будущее ходы, например, шахматной партии. Бесконечное сведение к ничьи партии меж двумя всесильными божками закрытой игровой системы грозит грядущему. Конечно, теперь невозможно обрести победителя при розыгрыше любого последующего кона, где заранее известно, что игроки останутся при своих ставках. Или времяпрепровождение в игрушечном казино: азарт и страсть все те же, а риск утраты и приобретения сведены к нулю. Невероятно найти правого при условии, что никто не посчитает собственное мнение ошибочным. Вроде бы постмодернист козырнул всезнанием, безупречным прогнозом, зевающим профетизмом, и должно ожидать его главного хода – окончательного умолчания, вылета из игры, знакового умирания. Но нет, он строит витиеватые комбинации, с блеском выходит из самовольно сконструированных ловушек, пытается искать первертивные наслаждения в процессе розыгрыша, а в заключении со всем жаром требует поощрения за красивую игру, мастерские задумки, чудеса словесной эквилибристики, при ничейном-то результате. Итак, постмодернизм – это четкое осознание пустоты, вакуума, «нулевой степени» культуры и ее тождественного переносчика (языка, знака, слова), то осознание, которому не светит особых привилегий, не дается хоть малейших преимуществ. Сама по себе эта фундаментальнейшая истина ни обладает ни внутренним благородством, ни безупречной последовательностью, даже если и перечеркивает всю кромешную патетику предыдущих достижений, по правилу «безусловного самоопровержения» не избегает постулирования собственной пустопорожности. Вот уж, действительно, торжество предельно не утилитарной истины. И, конечно, бытие провокативно бесприкладной, академически не востребованной, развоплощающей, и даже издевательской, тезы, только раздражает, озлобляет, надмевает «динамично развивающиеся» умы. Интеллектуально самоубийство, «бигфут» на горло любимого гимна, самовольное изолирование из плоскости людских дум и надежд, «вот до чего доводит безответственная рефлексия, горделивое мышление в отсутствие стержней и авторитетов». Постмодерн и его основательный посыл критикуются как асценичное, безответственное, аморальное, нигилистичное, декаденствующее предприятие, виновное во всяческих смертных грехах, общий знаменатель которых – «глобальная бесполезность, и даже вредоносность». Но подобные пасквили изрыгаются из уст вдохновенных неучей и половинчатых специалистов, не предполагавшие того момента, что практически все лучшие мыслители и деятели человечества на определенном этапе своих поисков и борений сталкивались с осознанием постмодернистского кредо, пусть и модифицированного актуальными знаками, тематикой современной им эпохи. Они становились перед странным выбором: «продолжать или нет», и чаще всего решая в пользу первого, выходили из этого вопрошающего прозрения другими людьми, оставаясь теми же самыми, – просто пафос знакового продуцирования приближался к нулевой отметке. Уйти и заткнуться, прекратить этот означивающий поток (проблема же не стоит в частичном игнорировании, например, всего комплекса философских вопросов, а в негации всего «знакового» монолита), вряд ли это себе позволяли кто-то из наследников «разговорившейся обезьяны» (даже христианские подвижники или буддистские аскеты не прекращали процедур смыслоозначивания, лишь переходя с диалогичной обыденности на сакральную монологичность божественных паролей). Истинный постмодернист в своей теоретической односторонности – это не переученный «маугли», немой отшельник с

Читать далее...

Смотреть это видео

Смотреть это видео

Продолжение японской рецепции русской действительности. 

 Как-то, в день смерти Ельцина, мы (я, биксы, «батьки») решили соорудить шашлычки за исторической крепостной стеной, местностью, пользующейся славой «демократической» бухальни, не отвращающей своими просторами ни бедного, ни богатого, ни бомжика, ни бурсака. Выгоревшие холмики принимают любую дурь и «кажную» персону, ищущую смыслы в закопченных шампурах и запотевших бутылях. Но если в головном загашнике некоторых существует кое-что большее, тогда натур-посиделки могут принимать буквально внесезонный характер (частенько винно-мясной натюрморт контрастировал со снежным хрустом спускающихся лыжников, но нас – законьяченных пофигистов – это нисколько не настораживало). Основное же – это поговорить. Так и принимал он нас, сероватый пейзаж пожелтевших трав, разбитый на равномерные ячейки полуэкстатичных бесед, профетических монологов, скрепленных ядерно коктейльным рецептом из знакомых всем компонентов. Среди нас были Белочка и Суслик; нетрудно догадаться, кто стала впоследствии моей «юдолью радости и плача», ведь мое сознание страшно завлекают зверьки с пушисто-мягкими хвостами. Наш ершовый трип шел по весьма продуманным, отформатированным лекалам; выпивка следовала за шумно-провокативным диспутом и разбавлялась нестройным пением-ором, порченным некими здоровыми свинками. Атональное «многая лета!» с шуточно антиобщественными вставками станет суточным проклятием всего центра города, до того момента, когда истошный крик не перевоплотиться в самоуспокоенный храп. «Весело» и «грустно» синхронизировались, ведь я уже ощущал, что прошлая энергийная дружба с некоторыми из «рясоносцев» подходит к традиционно социальному окончанию; «фрики» и неформалы в одну сторону, а служители «символичного» – в другую. Ныне общение со многими минимизировалось до сухих размеров единичного общественно адаптированного SMS. О насыщенном наследии «томпсоно-подобной» черни в славянской обертке многие из идейного сообщества решили позабыть. В общем, сплошное стерильное чистоплюйство, доведенный до монструозных размеров, морализаторский декаданс. Сценарий «природной» веселухи предполагал тщательное потребление всех съедобных и выпиваемых остатков, постепенно переходящее в поиски очередного дикого местечка с танцами и полулитрами. Дорога обязана быть шумной, иначе может нагрянуть, перечеркивающее прежние усилия и заслуги, пост-алкогольное уныние, предательски очаровывающее домом, сном, теплом, ванной. А в «пищевой цепочке знаков» нарочито упорядоченный шум стремится совлечь с себя всю иррациональность и хаотичность, чтобы послужить хитро закодированной идее самоорганизованных – бунтарства, деструкции, обновления. В изрешеченной, редеющей толпе затянулась «вечная память коронованному пьянчужке Б. Н., олигархически-бандитский режим которого стал безучастно начальной ступенью нынешней, жестокой, беспощадной тоталитарности, переломавший в муку крепчайшие кости нонконформизма и благородства; мы – безропотные твари – тихо по-бурлацки мычим, воспевая свою воловью судьбу». Наступила пора низкопоклонства, лизоблюдства, отвратительнейшего приспособленчества и мы заочно и заранее отпеваем ее как мертворожденную, «трупоподобную», вирусно трясущую культями, эпоху безвременья и утрат. На истощающийся мужской силой почти-девчачий хор эксцентричных песнопений-упреков естественно собираются уродские личины великорусской «гопоты». «Пу..нские проститутки», - отозвалось из знаковых глубин любимой женщины; да, бесплатными, безропотными подстилками можно назвать тех, кто живет в навозе и защищает текущую реальность утопающих в неге и изобилии богатеньких розовощеких нуворишей. Ну, и они, прислужники плутократов еще получили свою маложирную «косточку». Изредка проясняющийся и в моем собратстве «световых мечей» некто «гарик», неплохо разруливший ситуацию с не-official «гопниками эльфа Доби», не справился с мощным напором парковых яств и пития, оказавшись крепко спящим на пустынной автобусной остановке – универсальной территории для безопасного заработка «трэшовцев» (поездка на их чудо-мобиле стоит мобильник, хотя существует «гибкая система скидок»). Но к чертям старые обиды и недомолвки, когда безобидного чудачка, сливавшего с моего балкона пузырьки валерьяны под дикий ор обезумевших кошаков, уже нет среди нас из-за типичной «злоебучей суки». Он сейчас смотрит на стену из желтого кирпича с той стороны… Вечная память!

…В этом помогает, укрупненный экивоками, моральными аргументами, доказательствами здравомыслия, «защитный пояс», без которого выверено расшитый кафтан разлетится на скроенные тряпки. Лурье неосознанно повторяет традицию дореволюционного богословского академизма, когда нашими теологизирующими интеллектуалами воспринимались в полной мере весь научный аппарат, методика, библиографическая база, принадлежавшие западным «собратьям» и защищались наиболее консервативные выводы, чужие оценочные суждения, как свои собственные (исключением были межконфессиональные споры, в которых простым заимствованием обойтись нельзя было). В конце концов, высеивались и отечественные самородки. Так обрисовывалась динамика развития – от ученических работ Макария (Булгакова) или Горского до самобытных экзерсисов Болотова, Светлова, Тареева… Трудно пока отнести настоящего автора к определенной когорте. Хотя последний уже поставил себя в ранг «универсалистов»; ограниченные временно-пространственными рамками восточно-христианской теологии, писательские амбиции обратились к более благородной области – глобальной догматической истории Церкви Христовой. И здесь, в виду понятных консервативных предпочтений, он конструирует стройную, ясную историософию догматического движения с перманентным противоборством идеального правоверия и ложно направленных «ересей». Трудно отличаться в методике создания односторонней вероучительной истории, несущей исключительно умозрительный характер, от сходных опытов, пользующих тенденциозную выборку источников и, что главнее, их специфическую трактовку, все ради достижения искомого результата. Что занимательно, средь горы искаженных учений особо выделяется вневременной затемняющий фактор, ответствующий за больший негативизм, - это оригенизм, следы которого лежат неуничтожимой печатью практически на каждой ереси, по мнению Лурье. Столь удачно использованному и переработанному исследовательскому католицизму тоже достается, несмотря на фундаментальную зависимость работы от последнего, Римский престол и его богословствования эпохи Вселенский соборов жестко осуждаются. Преуменьшается положительная миротворческая деятельность пап в это время, которые своими, пусть аморфными и не глубокими, догматическими оросами часто нормализовали ситуацию на Востоке, отдаляются временные рамки разрыва церквей с «фотианской схизмы» IX века аж к VI веку, проблематике «трех глав», и, соответственно, резко осуждается католическая «двухсубъектная» христология. Лурье сухо и академично, намеренно и изощрено расправляется со многими общеизвестными школярскими (к таковым можно отнести и вышеперечисленные факты) историчными трактовками, некогда проникшими в официальный реестр знаний, но вряд ли соответствующими исконной, прямой интерпретации боевитого, вычищенного консерватизма. Авторитеты ему нипочем и он тяжкой поступью созидает консервативную догматику – «истинную доктрину». Но «научный», революционный, просветительский консерватизм не может оперировать старым, проверенным веками и диспутами, святоотеческим принципом «тайна сия велика» в отношении внелогичной, непонятной ортодоксальной истины. Пользуясь проверенными образцами (например, «мистико-аскетичное христианство» В. Лосского, экклезиологическая антиномичность о. П. Флоренского), Лурье через абстрактнейшие принципы «сотериологичности», «внелогичного использования концептов Аристотеля» и т. п. намерен доказать естественность, очевидность, правоту греко-восточного исповедания. Ну, что ж, еще один постсовременный вариант прибыл в стан столь распространенного, специфически книжного, «интеллектуального» христианства, вдохновляющего «молочных» неофитов и зачумляющего идейной паранойей бывалых любомудров. Оказывается, «нелогичность», «антиномичность», «сотериологичность» становятся новыми кумирами теологизирующей молодежи, ведь они решают, кто прав и виноват, но опять же ретроспективно, а, следовательно, свою идеальную религию создать не удастся. Все примеры спокойно располагаются в рамках многообразной форматной дисциплинарности, на которую не влияет личная юрисдикционная маргинальность автора. А где же обещанная постмодерность? Всплывает она в маленьких моментах текущего и грозится вылиться в некое знаково-теологическое монструозное скопление «Критическая агиография, или История земного неба и небесной земли от Еноха до Нильса Бора и от болландистов до Куайна» в будущем. Десятки раз использованный аргумент от «принципа дополнительности Н. Бора» в качестве адекватного (?!) доказательства истинности православной доктрины – это специфический постмодерн в дурном смысле слова (то есть использованный традиционалами или модернистами, не способными противостоять искушению постсовременных текстуальных эвристических практик). Оставляем на исследовательской совести Лурье этот «скачок через» бездну, сокративший дистанцию между пресловутой антиномичностью догматов и корпускулярно-волновым дуализмом (единственная трезвая взаимность меж которыми – это использование языковых средств). Я уже не говорю о Читать далее...

Что можно сказать по поводу работы В. М. Лурье «История Византийской философии» (Лурье, В. М. История Византийской философии. Формативный период. – СПб.: Axi?ma, 2006. – XX+553 с.)? Классическая «постмодернистская» (столь странная характеристика для с виду традиционной работы объясниться позже) компиляция по поводу истории теологии, долго собираемая из «лего»-статей специалиста в области мировоззрения Восточных дохалкидонских церквей. Именно такой – неоднородно текстуальный – облик получает любая книга, бывшая обобщающей историософской попыткой узконаправленного специалиста. Такой объемный ресурсоемкий труд облегчен ныне цифровой технологией обработки текстов, поэтому стоит сказать, что подобных книг в будущем даже в теологически отсталой РФ будет все больше и больше. Сразу хочу оговориться, предваряя критический посыл рецензии, что сие произведение обязательно для детального ознакомления всем российским теологам – от студентов «молочной кухни богооткровенных слов» до крупнейших специалистов в области византийской догматики; одни в короткое время приобретут ключевые пункты «картографии» христианской ортодоксии, а другие, заметив в авторе крупную полемическую фигуру, обратятся к насколько интереснейшему, настолько неоднородному и спорному компендию. Начальное впечатление от книги обескураживающе парадоксальное: само название «История Византийской философии», которое как будто пришло со времен советского подпольного богословствования, вводит в заблуждение «профессиональных философов», пришедших за гносеологией, онтологией, и т. п., а получивших в ответ раздутую историю-схолию христиански модифицированных аристотелизмов («природы» и «ипостаси»); первая сотня страниц (вплоть до обсуждения христологических споров V века) вообще прочитывается в недоумении «Кому понадобились консервативно примитивное переложение нескольких умеренных протестантских библеистов, отдельных идей Парижской богословской школы, «бессмертных» для студенческих курсовиков В. Н. Лосского и И. Мейендорфа?»; к тому же общий настрой портит отсутствие адекватных сносок на чужую рефлексию (выявление кантианских антиномизмов в ортодоксальной вероучительной системе инициировано о. П. Флоренским, мысль католического иезуита-литургиста М. Арранца о принципиальной догматичности первохристианских богослужебных компонентов, суждение В. Н. Лосского о сотериологическом критерии всей догматико-полемической истории, и т. д., - эти и подобные теологообразующие мнения введены в русскую богословскую традицию конкретными людьми, а так как они еще не до конца влились в «абстрактное православное мышление», то и не стоит их распространять как само собой разумеющиеся истины, как очевидности «символьного» порядка, исходящие из уст любого правоверного). Но не спешите выставлять «смертный приговор» за нелепое школярство вводных глав такой классной для «рассейских земель» богословской работе, начиная с обещанной по предисловию пространной «христологической» части о VI веке, выявляются все мастерство и компетентность исследователя. Здесь в отличие от эпигонский рецитаций зачина господствует легкость, полемичность, склонность к здравым обобщениям, правдоподобным историческим реконструкциям, адекватным оценкам, и главное – встречается редкий источниковедческий материал, нащупываются недавно открытые сферы. Да, пусть в данном случае труд является детализированной калькой с фундаментальных исследований Грилльмайера и Co, монографий Мёллера, Лоофса, Брока, Эсбрука; но это поистине органичный, понимающий, продуманный опыт рецепции, когда ученый еще по сути ничего не открыл, но его потенциал огромен и он готов к решающему порыву. Здесь идет схватка на плоскости мировых научных стандартов (все-таки специалистов в области восточно-христианской теологии VI века не так уж и много, их легко идентифицировать). Причем из исследовательских творений выверенный взор автора выделяет крыло консервативнейших представителей католицизма XX века, игнорируя умеренное критиканство римских собратьев или протестантов. Проявляется «консервация» в мелочах; библейские книги Ветхого Завета датируется намеренно более ранними сроками (Священнический кодекс относится к допленному периоду, когда академическим консенсусом он датирован поздним послепленным временем; в действии неписаный принцип «чем древнее, тем духовнее»), официально канонизированные святые «по указке автора» действуют только вдохновенно и рационально (например, неприглядная роль св. Феофила Александрийского в деле Златоуста объясняется более важной церковной икономией по изъятию оригенизма, совершенно неудачные религиозные эдикты императора Юстиниана трактуются в свете неких высших мотивов), везде ощущается «поиск ведьм» и довольно оригинально высвобождается тертуллиановская точка зрения о философии как матери христианских догматических искажений (здесь же основными виновниками признаются – проскочивший сквозь ленту времен, оригенизм и несторианствующая «двухсубъектная» христология, воспринятая католицизмом). Вообще через всю книгу на Читать далее...

Среди оптимистичных интеллектуалов бытует надежда, что теледебаты, аналитические колонки, мейнстримовый арт-хаус, способны хоть как-то оцивилизовать пошловатый балаган медиа-индустрии. К сожалению, тотально циничный облик постсовременных СМИ не позволяет им это сделать, а скорее, наоборот, рекрутирует таковых в услужение своей мерзостно-глянцевой персоне. Основные медийные принципы сформированы, они не переносят крупных потрясений, глобальных революций, а предполагают лишь тонкие реструктуризацию, редизайн, перевоплощение. Скупые на слезу медиа-агенты плачут навзрыд при упоминании интеллектуализации СМИ, ведь они бы полностью изменили ситуацию, если бы не практически 100% угроза коммерческого провала. В глубоко форматной, четко структурированной сфере СМИ не возможны инородные элементы; коммерческая медиа-индустрия не предполагает методическую инаковость, ибо здесь громадные финансовые риски. Поэтому относительно дискуссионных программ стоит сказать, что практикующийся у нас с недавних пор обычай приглашать ведущих интеллектуалов изначально проигрышный. В рамках цензурированных, «прилизанных» стандартами, кратковременных ток-шоу интеллектуальные преимущества компетентного человека скрадываются под ворохом нивелирующих профессионализм деталей: во-первых, чудовищный цейтнот просто не позволяет знающему человеку даже минималистично обрисовать проблему (напомню для профанов это не составляет никаких трудностей, ибо его познаний как раз хватает для такого формата); во-вторых, нарочитая общедоступность, вынужденное упрощение специализированной лексики делает речь уже профанной (вы знаете, что попытки соригинальничать, сымпровизировать, или уйти на профессиональные рельсы ничем хорошим не заканчиваются); в-третьих, сама ключевая тематика программ настолько примитивна, что для реципиента не составляет труда спрогнозировать основные точки зрения, а интеллектуалу приходиться кружить в трех соснах банальностей и трюизмов. Итак, все преимущества интеллигента скрадывается полностью, потому что он заведомо играет на поле профанирующих текстуальностей. Более того, если в нашем телевещании случился рецидив «крипто-тоталитарного» контроля в отношении приглашаемых интеллектуалов; цензурный фильтр преграждает путь всем, кто не окрашен ядовитым цветом «единороссовского» патриотизма, или не стал фигурой, публично ожидаемой, ставшей в массовом сознании компетентным в конкретной сфере. На Западе (где существует хоть ограниченный набор свобод, до которых, впрочем, нам еще следует добраться) дифференциация интеллектуалов прошла довольно отчетливо: есть группа TV-активистов, в независимости от их прямо противоположных взглядов (после жарких дебатов коммунист и либерал мило беседуют и пьют на брудершафт в лучших ресторанах), набивающих дорогостоящие популярность и авторитет, и существуют те, кто принципиально игнорируют «ящик» (причем даже настоящие каналы «Культуры», а не всем известные пародии), несмотря на возможные выгоды (они просто не хотят выглядеть недотепами в TV-шном карнавале всеобщего идиотизма). И всем хорошо, только студенчество даже не притронется к «писаниям» телевизионных мудрецов; их взор обращен ко вторым.

Сколько раз мы продвигались по одному пути, ваяя из живых, искрометных персон заготовки для чудных памятников, располагавшихся на «постаментах национальной чести и гордости». Мы срывали с них кожу индивидуальности, срезали мышечную массу «гения», чтобы залить одинокий скелет, как остов «будущего шедевра», бетонным раствором цепких привычностей и бескомпромиссных, «неоспоримых» очевидностей. Кем только не предстал за эти 200 лет перед нами «наш дорогой А. С.», и где-то, на перифериях знания, этот облик оказывался реалистичным, правдоподобным (настолько, насколько он отходил от классических лекал одержимого Приамом, вдохновленного Православием, «декабрьского» соратника). Почти два века тщательной критики и музейных деятельности почтительных пушкиноведов действительно вылепили из перво-поэта «наше все» - не гармоничного монстра, сверхчеловека, объединенного множеством гротескных привязанностей и способностей. Первичный лик гениально-скучающего мелкопоместного дворянина-повесы, ловца утрене-осеннего вдохновения, бесконечно подновлялся свежими слоями – литературного администратора, вожака поэтического течения, философа стихотворной формы, борца со старорежимным угнетением, певца будущих свобод, тонкого христианского мыслителя, в конце концов, безрассудного приапического блудника. Правомерны ли эти «реставрационные» слои для и так золотящегося образа, не знаю, может быть только отчасти. Хотя, кажется, что веретено нескончаемых трактовок давно отдалило от человека, оставив нас любоваться «своим Пушкиным». Необходима помощь, надо вернуться к простейшим однозначным истокам. И встретилась, написанная почти по школьным шаблонам классического филологического анализа (что особенно приятно и странно для эпохи узорчатых экспериментов паралитературы и игровой деконструкции), статейка Ж.-Ф. Жаккара «Эротический элемент в поэме А. С. Пушкина Руслан и Людмила» (Перевод с английского В. В. Львова. В сборнике: «А се грехи злые, смертные...»: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (Х – первая половина XIX в.). М.: Ладомир, 1999. С. 712 – 736.). Не обремененная раздутым научным аппаратом, тяжелой историей предыдущих интерпретаций, насыщенным потоком компаративистского материала, она с «пушкинской» легкостью представила нам живой образ гениального стилиста пародий и экспромтов, чей замысел произведения ни в коем случае ни претендовал на статус музейного экспоната (только сейчас наши творцы нарочито создают «объекты культурной ценности»). «РиЛ» был удачным вариантом интеллектуального флирта, изощренного соблазнения рафинированных аристократок. «Стильная» пародия на средневековые рыцарские романы, соотносящаяся с тонким налетом древнерусской старины, перемежающаяся с всегда удачными «пушкинскими» экскурсами, легковесно ироничными отступлениями о «житии-бытии скромного автора, призванного совратить словом». Наш гений многотонным катком проходит по большинству жанров, чтобы ни остановиться ни на одном, а выполнить одну-единственную здравую цель – покорить фривольным словом сердце новой красотки. Фабула, взятая поэтом, насколько классическая (вечная тема утраты и обретения самого дорогого – жены или супруги), настолько исковерканная лингвистическим художеством «маэстро»: за стандартным поиском похищенной Людмилы прячутся гормонально стихотворные мучения бездействующего Руслана. Ведущим мотивом выступают неудовлетворенные сексуальные желания протагониста и его утраченной «супруги на минуту». Весь процесс версификаторства сопровождается тонкими экивоками на раздражающий плоть обиженного молодца «стояк», саркастичными соответствиями автора с персонажем. Вся интереснейшая «одиссея» Руслана (правда, отличившегося по-настоящему одним форматным подвигом) подчинена строгому метабиологическому принципу: «в ожидании coitus’а». Старая фрейдистская «телега» о сублимации половых вожделений в наши времена была так заезжена, что требуется предложить инвариант: в поэме неудовлетворенного желания Пушкин играет не на поле «секса» – достаточно примитивной и механистичной функции воспроизводства, а выбирает сторону «сексуальности» - знаково-насыщенной, интенсивной сферы физического и душевного, окружающей первичную репродуктивную потребность. Именно здесь, в амбивалентности сексуального – терзаниях и наслаждении воздержанием, мучениях и удовольствии ожидания, - заложена глубина поэтического материала. Каждый из набора персонажей связан с тем или иным полоролевым (гендерным) типом; Черномор – старикан-импотент, хан Ратмир – некий аналог плейбоя, «полный страстной думы», т. д., и сам Руслан – скопление разнородных образцов, более похожий на эрото-Гамлета, находящегося наедине с беспрерывным возбуждением, а не идущего на активные действия по обретению похищенной «невесты». Так «РиЛ» предстает мастерской обработкой посредством пародии, рецитаций, аллюзий мифопоэтической «глыбы» рыцарского романа, предваряя будущие искусственные техники литературного постмодерна. Ну, а за поддерживание постоянного интереса к сюжетной линии отвечает Читать далее...

Что касается востребованности такой ангажированной дисциплины как «философия», то окончательное замолкание ей не грозит, в случае, естественно, соблюдения одного-единственного правила быть завлекающей в глобальных масштабах. Волновать, будоражить, раздражать, гневить, вводить в экстаз… И масштабность этих треволнений должна ощущаться, иначе опять всеохватность окажется подменой лукавостью инди-мыслей с синдромом неудовлетворенного самомнения. Самые последние удачные опыты, не заигрывающие с междисциплинарной открытостью, связаны с самонаправленной рефлексией – Делез с Гваттари в перерывах на психоаналитический (трансформировавшийся в «шизоанализ») обед оперировали историю философскую дискурсивность с заключительным выводом об изобретении концептов как движке мировоззрений прошлого; Рорти же разоблачил всю институциональную подноготную мудрецов и оценил уровень полезности всего продуманного, осмысленного, обобщенного; в конце концов, Деррида отстоял ценность игры переоткрываний, переделок, реконструкций для скучающих специалистов. В окончании ужина, на десерт, философия самолично препарировала столь любимую тушку и превратилась в предмет первертивной ценности редких ценителей – размышляющих «патологоанатомов». Так «смерть» всегда будет интересна «избранным», но она перестанет быть краеугольной штуковиной для фундаментов многих. Истлевшей философии необходим тот предмет, чего она еще не касалась своей нудящей рукой, то, что несколько утихомирит пыл миллионов самовлюбленных сознаний, скрывшихся в периферии жлобства, идейной паранойи, циничной узости. Да, что и представляет из себя социум узкоспециализированных любомудров и философствующих дилетантов, - идеоманов, тысячекратно «переспавших с», требующими музейной заботы и уважения к своим глухим «фонемам», словес; скучающих аутсайдеров, оправдывающих сугубо визуальное, бесполезное соработничество глаза и знака иллюзорной избранностью, или минималистичным произволом «да мне плевать на мнение остальных» (в то время как никакого мнения и не существует). Даже если говорить так грубо: это – экзотичное коллекционирование, препарирование артефактов, идейный «манчкинизм», доведенные до состояния интеллектуальной выскобленности. Это еще один актуальный вопрос: почему люди пишут, излагают, размышляют, когда бесплодные страдания в основном совершенно никому не нужны, не считая уважающих мыслительный каприз друзей и родственников? А еще: почему мы с таким упоением и рвением любящей кормилицы защищаем свои «нетленные» записи, мыслишки, колоссальные опусы – то, что, по сути, является случайным скоплением конвенциальных знаков, достоянием большинства? отчего же мы привязываем себя к пыточному столбу принципов, привязанностей, приоритетов, которые обязаны исповедовать в условиях коммуникационных мучений? Это все посредственные, косвенные литания любого человека, в плохом настроении отбросившего клавиатуру или закинувшего книжицу за столик. Так вот, думаю, что единственным, не цинично интимным или частным, объектом для вменяемых профетических дум о постсовременности является «информация» и все, связанное с ней. Как, зачем, почему? Если уж MMO-геймеры умирают в онлайне при набивании «экспы» от истощения, то все-таки мы сталкиваемся не с радикальным эксцессом секулярной аскезы, а с совершенно новой ситуацией, где «информация» как сокративший всяческие дистанции образ, - не ровня прошлому «знанию» (путь в честь его некоторые из смельчаков жертвовали своими жизнями). Все, связанное с информацией, требует объяснения, и здесь философия (закостеневшая в старине) еще способна на последний аналитический рывок. Главное не обрести себя в момент цикличного обращения, когда трактовки информации не станут предметом «научно-философских» обзоров, антологий, компаративистских опытов. Симптом того, что в этой области эрозия мыслительных почв достигла летального для местности уровня.

Но для меня – реформатора по натуре – невозможность нормальных преобразований в плоскости религии откровенно вводит в уныние (при осознании коллапса традиционных верований). В силу своего «взросления» мы не способны серьезно, стопроцентно относится ко всем ресурсам привлечения к религии, не сломав свою волю, не закамуфлировав на время здравый рассудок. Только поломав себя, можно стать нормальным верующим; поэтому истинным последователем мифологичной картины мира станешь лишь в безлюдной пустыне или таежной глуши. А в нашем сообществе иллюзорного выбора, открытых коммуникаций, растянутых пространств вы найдете хоть одного убежденного человека, который вместе с действительностью преложения Евхаристии, не отрицает и возможность в будни претворение воды в молоко по прошению чистой христианской молитвы. Большинство хороших, истинных адептов – в этом смысле культурные шизофреники, «воскресные верующие», с одинаковой силой ожидающие чудотворения от иконочки и следующей пачки e-mail’ов. То есть традиционные религии, навсегда вынужденные привлекать несовременным мифологизмом и «административным ресурсом», ставшие продаваемым брендом, не способны привлечь ни глобальное большинство (в любой европейской стране общее число верующих не будет превышать 10 – 15 процентов), ни интеллектуальное меньшинство. Одухотворение религии ведет к ее кардинальному «эзотеризму» (причем, спиритуализация – самый короткий путь к мелкой общинке избранных) и не способно по-настоящему вовлечь. Оптимальная переделка, что горько для меня, способна, наоборот, полностью разрушить доверие к религии в массах, ведь их завлекает все самое «низовое» в религии; грубо говоря, Россия два раза в году совершает трансформацию «золушки» из секулярно-языческой в православную, при освящении пасочек и получении святой водички. Из ПЦ пока вне конкуренции (хотя ранее поджимали Чумак с зарядкой воды или кришнаиты со своей сакральной пищей) как предъявительница мифолого-мистических услуг. Если же ПЦ обратиться к интеллектуальному, чисто духовному измерению, там ее ждет жестокая конкуренция, которую, несмотря на ее богатое наследие, она не способна выдержать, осилить ее мощный ритм. (переходя в ситуацию РПЦ, служба на церковнославянском более рентабельна и социально приемлема, чем аналоги на русском). Существование религий-брендов целиком зависимо от «картофельной шелухи» (это вряд ли способствует выявлению органичного уважения к ним), а ежели перевести их на здоровое питание, «сплошные витамины», они просто переблюют, истощают и вымрут как «последние динозавры». Вот, бля, и трагедийность. Это для вас что-то значит, не знаю?

Трагедийность чистой религии выявилась вот в чем. Вряд ли комрад Бультман особо рефлектировал насчет дальнейших последствий своего благороднейшего проекта «демифологизации» религии, очищения первичного христианства от нанесенного песка времени (вызванного скучающей аристократии и развеселым народом). Позиция, до болей в животе, верная, честная, последовательная, но абсолютно не реалистичная; убрать все лишнее, чем за долгий срок позарилась, вбирающая в себя все нужное и ненужное, догматика (и соответственно культовая практика). Я даже не говорю о правомерности и способностях одного или нескольких человек сделаться обезличенной инстанцией для критериев правильности и кривизны, - эти вещи давно и тысячекратно озвучены, что стали классическими. Просто само по себе «чистое» христианство, как, например, «керигма об Иисусе как Христе, о вхождении Царства Небесного в экзистенциальной обертке» (замечательное направления Бультмана, Тиллиха и др.) – не универсально, и не только по своему содержанию (в этом смысле она может и благородней других, более остальных претендует на это высокое звание). По сути, является совершенно частной (конкретней, сверх интеллектуальной протестантской) трактовкой весьма локального, фиксированного в истории, религиозного артефакта. Дело не в незабвенной популярности – ведущего качества постсовременности, а в изначальном пораженчестве, субкультурности (пусть и высокоинтеллектуальной) того, что во все стороны вещает о собственной всеобщности, ультимативности, необходимости. То есть приходит благороднейший человек и говорит, что он освободил главнейшую религию человеческой цивилизации от ошибочной мифологии прошлого; при этом он лишает интересующий нас объект всех наносных красот и завлекательностей: таинств, представляющих духовные силы, чудотворений, оправдывающих наше верование, «скользких» догматических истин, наделяющих непомерными надеждами, и т. д. И с чем мы остаемся: с верой в Иисуса, о котором мало знаем по причине исторической последовательности, и с полным отсутствием каких-то гарантий или оптимистичных ожиданий. Но этот чистый, как слезинка, продукт, расторгнувший контракт с религиозным утилитаризмом, оказывается совершенно провальным. Он низводится в соревновательную когорту к другим феноменам культуры. (Даже со столь мифологичным православием, вроде бы противящимся такой жесткой обработке, можно провести подобный опыт; достаточно убрать отовсюду момент полезности, то есть большинство институтов расположить в плоскости слов: литургийное записочки – это простое поминовение общины своих членов, без всякого вспомоществования, никто ничего не знает о загробной жизни, духовенство не располагает особыми духовными дарами в отличие от прихожан, короче, тысячи утверждений не только не гарантирующих, но и не предполагающих пользу от веры – ни духовную, ни земную. И что вы увидите: ПЦ из мощного учреждения превратиться в обыкновенный клуб духовных интеллигентов без членских взносов в составе несколько тысяч человек; хотя она несомненно будет выше и чище своих предшественниц, естественней ближе к Христу). Еще, удивляющий своей разносторонностью, Фейерабенд заметил в проекте «демифилогизированного» христианства эту червоточину – безусловное его узкомыслие, однонаправленность, очарованность научным знанием, ведь Бультман отрицал сосуществование мифологичного и сциентистского в эпоху доминирования технологичного прогресса, как позицию двойных стандартов, или социальной шизофрении. Фейерабенд здесь в полной мере прав; «нынешнее» не позволяет отрицать права культурных «шизофреников», тем паче, что и сама научная истина далека от познавательных идеалов и раскрылась лишь за счет прикладных достижений. Но в этом случае и «мифологичному» уж совсем далеко да универсализма или схожих вещей; кроме того за такое непродолжительное время оно растеряло последние крупицы былого доверия. Так и приходим к трагедийному парадоксу, где и традиционная религия не способна удовлетворить потребность в универсализме, потому что взрослый постсовременной человек в здравом уме (конечно, не считая всяческих экстраординарных случаев) вряд ли может серьезно относится к мистическим пассам и сакральным манипуляциям, и новейшие, обновленные их варианты превращаются заумно серьезные игрушки для начетчиков и любителей «чистой этики». «Не опасаясь остаться не услышанным, или в какой уже раз воспроизвести инди-продукт, своим происхождением удостаивающийся умалчиванием, игнорированием, изоляцией, буквально «вожделею» подвергнуть жесточайшим сепарации и анализу ту часть человеческой души, которая и легкие чужеродные касания воспринимает весьма болезненно, даже невротично». Религиозная область, сфера фундаментальных веры и надежды, долгие годы инвестировались наилучшими людскими качествами, играли человеческими жизнями, соседствовали с титанической болью и счастливыми страданиями. Ныне же что-то щелкнуло в мозгах будничного медийного балбеса: то ли эмансипировавшись, то ли ампутировав столь важную способность, то ли очистившись от Читать далее...

Религиозная система с высоты не заинтересованного наблюдателя весьма примечательна. Начинаясь как профетический прорыв, общественный взрыв, магическое возрождение, и будучи довольно примитивным, не требовательным, в конце концов, локальным (глас Отчий на Иордане у Иисуса, первое «Читай!» в гористых видениях Мухаммада, или опыт неприятия двойных стандартов пр. Амосом) оно в соответствии с наплывом адептов все более распухает и увеличивается в претензиях, амбициях, надеждах. А дальше маховик поглощений раскручивается, да так, что через короткое время христианство – еще недавно конфессия безграмотных бедняков и угнетаемых «агентов рассеяния», предстает стройной догматической системой из диалектически совмещенных, только вчера противоборствующих идей. Теперь Иисус – человек, Божество (разностепенное), мессия, пророк, царь, первосвященник, «ангел», демиург, логос, хотя еще существовал выбор между этими состояниями, проще их совместить, чтобы никому не было обидно. А кем Он был – бедным ли бродячим проповедником (?!), или нет, это ядро вряд ли раскроется под ворохом вероучительных высказываний, даже если бы их не было столь много. Главный персонаж религии, объяв собой всевозможные титулярии и состояния (это достаточно долгий процесс), как бы успокаивается и дает остальным героям порезвиться в сознании людей, почивая на лаврах почетного генерала, он как бы везде обозначает свое присутствие, но такое наличие фрагментарно, условно, незначительно. Я бы сказал, что такое развитие циклично, спиралевидно; Иисус, как реформатор семитского монотеизма, проходя этап личного Господа, вскоре становится брендом более важных «мистерий» (все эти стадии более чем условны; главное показать, как один и тот же субъект, включив в себя абсолютный набор качеств, модифицируется в беспредметный словесный облик и рождает нового героя, который проходит точно такие ступени). Нужно понять одну-единственную истину догматического богословия любой религии; простой ответ раскрывает всю подноготную гиперболично сложной системы вероучения: все альтернативные ответы, вызванные в бытие неким насущным вопросом, сначала противоборствуя и грызясь, впоследствии будут включены в синкретичный, многоэтажный, «гармонизированный» ответ («что бы ты не посчитал нужным включить в личность Иисуса, все будет правильным, чтобы ты не подразумевал под таинством Евхаристии, не тушуйся, называй»). Ранние односторонности обычно называют «ересями», глупое название для того, кто честно еще пытается наделить еле уловимое явление ближайшим наименованием. Но этот этап быстро проходим, потому что сам объект почитания вскоре утрачивает свое существование под наплывом огромного числа схожих имен, названий, которые слепившись погребают своей тушкой «живой лик». Религия готова петь славословия и возносить панегирики, занимать умы мучительной рефлексией облекать в новые свойства, всех и каждого, пока не настанет предела востребованности, насыщения, усталости от застоявшегося имени. Религия может надоесть, от нее можно устать, ее следовало бы возненавидеть за это, но внешне консервативная, трубящая повсюду о характерной стойкости, стабильности, неизменяемости, оказалась до крайности пластичной, даже текучей, и не позволила так неуважительно вести с собой. Нужен был посторонний толчок, и им стал НТП, позволивший отдалить человека от постоянного диалога с религией. Надо было всего лишь чуть обособить человека от той полемики, в которой он всегда проигрывал, от тех несчастий, в которых он был виновником. А потом религия сама совершила судьбоносную оплошность: она решила, отдалившись чуть от человека, что является самоценной, автономной, безусловной. Без тесного слияния с государством, публичным правом, конъюнктурой общественного мнения, адских ужастиков, авторитарной системы дисциплины и этического досмотра, глубинной классификации наказаний и поощрений, религия предстанет в «чистейшим» виде, по-настоящему заинтересует человека, превратит из него нравственного сверхчеловека. Да, это просто чудовищная самонадеянность обернулась полным религиозным крахом, потому что масштабной фильтрации от всего наносного проявилась зияющая пустота. В споре скаредных, бесчестных (почему такие неприглядные прилагательные, да потому, что за любым традиционализмом стоит лоббирование абсолютного прагматизма в образе неуемных хотений нравственности, социальности, государственности, порядка, но никак ни религии) консерваторов и благородных, последовательных, честных либералов, на бессознательном уровне правыми оказались как раз традиционалисты и фундаменталисты. Они как будто «знали», что если тронешь хоть звонок, то рухнет все здание. И вот пожалуйте, незамутненная вера в Иисуса Христа, совмещенная с чистыми идеями догматики и этики, как сложное арт-хаус кино, получило самое минимальное количество ценителей, когда размышления об универсальности «истинного христианства» просто смешны. Андеграунд хорош и ценим в эпоху гонений, а во времена свободного хождения он превращается в занудно снобистскую заумь, Читать далее...

Смотреть это видео

Уже как год по японскому MTV идет сериал "Usavich" про житье-бытье русских кроликов-зэков, распиарился сериал за счет имен этих кроликов. Глуповатый и веселый Путин, сереьзный и четкий Кириненко, помешанный на кедах, каждая полтораминутная серия это какая-то маразматическая зарисовка тюремной жизни(или жизни беглецов в последних сериях) помноженная на русский колорит и исполненная в анимешной стилистике, одним словом, сам по себе мультик на любителя, но если мы настоящие информационные зомби, то фамилия "Путин" окажется веским аргументом для просмотра сего творения

Смотреть это видео

Теперь здесь будут постоянно выкладываться клипы моих любимых поп-стонеровых и хардовых групп

Сегодня опять QOTSA с песенкой No One Knows, клип записан в лучшем составе группы, здесь и Оливьери, и Грол, и Ланеган, все на месте

Также эта композиция попала в чарт "Сто лучших гитарных композиций"  по версии руского Rolling Stone

Из мощного потока литературы, который мне приходиться отфильтровывать, перерабатывать, впитывать, пусть уже и не в рамках идеологических борений, а на плоскости постмодернистской игры, я выделил работу госпожи Евы Левиной Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900 - 1700. Ithaca; L.: Cornell University Press, 1989. Короче, о сексуальности славян. Я еще лет пять назад задумал поработать над монографией о потаенных (половых) желаниях православных, о первертивных наклонностях столь ригористичного направления христианства. Оказалось, что как всегда меня элементарно опередили, предвосхитили. Правда, прочитав работу, я быстро успокоился: вся она буквально дышала скрытым почитанием трехтомника (незаконченной многофолиантной истории) о сексуальности «пожизненного безобразника» Фуко, полностью была калькирована как структура, так и методика «фукоистских» трактатов, основанных на своеобразной, постсовременной интерпретации первичных источников. Работа Левиной, правда, оказалось классической монографией с разбухшим научным аппаратом и многочисленными «обобщениями», она раскрыла в себе и потрясающую застенчивость, и политкорректность в выводах (как всегда в подобных грант-писаниях: «я представила вам блок цитаций, а заключения делайте сами»), но некоторые вскрытые факты даже не требуют обобщающего радикализма, достаточно упомянуть, например, что славян оральный секс по степени вины (соответственно наказания) был соразмерен мастурбации, практически самому невинному из прегрешений (получается, что геи, не практикующие анальный секс, с точки зрения канонического славянского православия приравниваются к сквернослову и нарушителю поста). Я-то рассчитывал не на ученический (хотя все мы в данной тематике вырастаем от Фукса и Фуко) опыт, а на личное переживание; для меня было необходимо включиться в игру нынешнего «все раскрыть и снять покровы». Интересно показать все то потаенное, что лишалось своего право на существование теми привилегированно господствующими идеологемами, которые сейчас не просто расцвели, а грозят своим сорнячным бытием привести к вымиранию всего остального, «экологической» катастрофе. Фуко все это видел, но будучи вовлеченным и заинтересованным, не удержался от проповеди в честь нового «элитного» класса: сообщества половых маргиналов и первертов как выразителей прошедших дискриминаций и знаменосцев грядущей эмансипации, всеобщей справедливости. В какой-то мере научная последовательность Мишеля оскудела в зоне «бань Сан-Франциско»; сами понимаете, сидя на ЛСД и нежась в лапах молоденьких опытных «громозеков», склонность к аналитичным размышлениям пропадает (вероятно, единственное, что можно выдавить из себя, так это мистические афоризмы и глубокие ламентации, но мы знаем не за это получил признание Фуко). Так вот я и задумался, что в Православии хватает той дичи, которую концептуально выуживал покойный гений-извращенец. Помню, будучи преподавателем Литургического богословия в бурсатне вводил в смущение и красный румянец даже самых бывалых трахарей и любодеев, когда зачитывал пространный список покаянных вопросов из древних канонических исповедников (воспользовался как раз знаменитым в академическом Православии трехтомником Алмазова, из которого часто черпала как раз Левина, что меня и удивило). Обычному семинарасту, зачумленному ныне господствующим плебейским вариантом некогда (хотя добавлю и «всегда», ведь прошлые старания такого множества гениальных людей вряд ли испортит кучка недоумков и скрывающихся геев) славной восточной ветви христианства, до самого «ливера» души поражало, что исповедь на 90 процентов заключалась из подробнейшего перечисления половых грешков с четким описанием позиций и ролей (заочно назвали исповедники «православной Камасутрой», правда, с учетом последующего епитимийного возмездия). Даже шутили над строгой классификацией и четкой номенклатурой наказаний: «и если ты хоть пидорас, никто тебе не кончил в таз, имеешь право епископом ты быть». Это баловство было малой частностью общего проекта: показать Православие как стороны его значительного многообразия, так и обрисовывая залакированный негатив этой архаичной, но любимой еще миллионами, конфессии. Но это значит не насытить поле теологии колоссальным идолом постсовременности – скандалами, а придать красок контрастной черно-белой картине официальной историографии. Вообще скандалы, «черный пиар», пользуемые маленьким человеком – дело изначально глупое и донкихотствующее, потому, что он предполагает исходное неравенство сторон в брани, а в наше время телевизионной кабалы оно просто небезопасное, тупоумное, поэтому дадим насмехаться над нашими современниками нашим же потомкам. Но одно не запрещено еще в этих землях: покочевряжиться над историей. И вот Левина меня навела на мысль об изъятии старого «project» с наработками; я вспомнил, что если писать о гомосексуалах в РПЦ даже с 17 века можно наскрести столько: многочисленные греческие авантюристы при Алексее Михайловиче, голицынский гей-скандал при закрытии библейского Читать далее...