[320x240]
Это был спокойный день, тихая подмосковная осень, когда жёлтые листья трепетным почти живым шевелящимся ковром говорили с наступающими на них ботинками и сапогами.
"Цок-цок", - говорили подковы.
"Хлюп-плюх-ххх", - шёпотом вторили им, причудливо шепелявля, жёлтые-жёлтые листья.
- А я бы с тобой не согласился, - возразил сидевший на подоконнике Серёжа Есенин. - И написал бы "жОлтые".
- Ага, - возразил я. - И вызвал бы бурей своих стихов красно-кровавый вихрь революции... Как в далёком 1917 году...
Я помолчал. Есенин грустно взглянул на окна дома, расположенного напротив, то ли он рассуждал о чём-то своём, то ли не имел никакого желания продолжать разговор.
"Надо бы его вовлечь в разговор", - подумал я. - "Ведь не каждый день можно поговорить с поэтом, который перешёл в другое измерение".
- Ваши чёрные магические и мистические общества взорвали пространство арканами, которые не дают сомкнуться им до настоящего времени, - попробовал я разговорить Есенина. - Побольше бы книг интересных и разных, но...
- А я с тобой не согласен, - воспротивился моему натиску Сергей. - Больно было, вот мы и писали такие стихи. Неужели ты не понимаешь, что когда душа рвётся кусками разорванного чувства хочется, да так, что внутри всё жжётся выплеснуть всё на строку, на бумагу. И повесился я не потому, что меня кто-то затравил, а просто из грусти, тоски, меланхолии.
- А Леонид Андреев, дак тот вообще умер от меланхолии, - задумчиво продолжил я Есенина.
- "Затяжная продолжительная депрессия, усугублённая снижением иммунной системы и ослаблением здоровой жизнедеятельности организма", - поэт не преминул щегольнуть своей памятью. - Такие были времена, какие тонкие души...
- А мне кажется, не почину взял, - немного зло буркнул я. - Подражать азартному картёжнику, помилованному каторжнику с почти 20-летним стажем - это надо ж додуматься! У Фёдора Михайловича глаза цвет поменяли... А Андреев - просто наивный дворянин.
Мы помолчали. Есенин грустно улыбнулся своим мыслям. Внезапно что-то привлекло его внимание за окном. Я сделал несколько шагов к поэту и попытался проследить за его взором. По дорожке шла лёгким шагом, как бы плыла, одетая в элегантное чёрное пальто и шляпой с вуалью словно из прошлого века, незнакомка. Лица её видно не было, белокурые волосы ниспадали на одежду, гармонично контрастируя с ней. Мечта серебрянного века нелепо выглядела бы в 90-х годах русского бархатно-революционного XX века, но приобрела желанность в текущем столетии. Мы оба не могли оторвать свой взор. Есенин тяжело вздохнул.
- Как прекрасны женщины, ведь именно для них я писал свои произведения?! - с полувопросительной интонацией как бы спросил поэт.
Внезапно Есенин оживился, бледность слетела с его лица, и он начал декламировать:
- И неба нет, и власти нет,
В одном лице слились все люди.
Писатель, воин и поэт,
Каждый по своему готовит мегер и женщин на серебряном волшебном блюде.
Боятся нас порой не зря,
Оружие - вот наше сила.
С тобой оно, внутри себя.
Не мни Мамона золотая двуличная, что ты всех купила...
Стихи разорвали тишину наступающего вечера, с треском разорвали хрупкое трёхмерное пространство. Что-то дрогнуло или качнулось в спокойном привычном течении жизни.
Из дальнего тёмного угла комнаты неслышно вынырнула небольшая юркая фигура. Сначала я даже не смог понять, что это за существо.
Полуголое заросшее шерстью существо с серой кожей, на которой чётко вырисовывались синие прожилки, пульсирующие от горячей крови. За спиной у животного-получеловека болтались перепончатые синевато-прозрачные крылья. Существо уставилось в окно:
- Самка как самка... - пробормотало оно. - Что вы в ней необычного нашли? Ну, пригодна для оплодотворения...
Полузверь повёл носом, ловя частички свежего воздуха, проникающие сквозь рассохшиеся деревянные рамы окна.
- Хотя сейчас у неё не лучший период для зачатия детёнышей, - он пробормотал что-то себе под нос, словно читая какое-то заклинание или подсчитывая.
Есенин снова вздохнул.
- Э-э-эх, ты ещё и повесился с горя, - процедил сквозь зубы полузверь. - В следующий раз попрошу в дьявольской канцелярии у Мамоны - так тобой нелюбимого - за гостку золотых грошей, опять-таки презираемых тобой - мой друг художник и поэт - тело человеческое, подобное твоему. Буду оплодотворять этих самокк налево и направо. И будут исчадия ада в человеческом обличье гулять по земле, пить из вас животворные силы, как сок добрый...
Я слушал эти откровения очень внимательно, однако через некоторое время мне стало противно. Поэтически настроенный сладкий томящий и тягучий вечер был испорчен появлением этого отвратительного существа.
- Сгинь, нелюдь! - рассвирепел я. - Возвращайся в своё время и пространство!
Ненависть словно придала сил полузверю. Крылья его налились кровью и стали розовыми. Биение жил перестало быть видно. Мерзкое существо разрасталось прямо на
Читать далее...