Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племён!
Как прежде скакали на голос удачи капризный,
Я буду скакать по следам миновавших времён…
Давно ли, гуляя, гармонь оглашала окрестность,
И сам председатель плясал, выбиваясь из сил,
И требовал выпить за доблесть в труде и за честность,
И лучшую жницу, как знамя, в руках проносил!
И быстро, как ласточки, мчался я в майском костюме
На звуки гармошки, на пенье и смех на лужке,
А мимо неслись в торопливом немолкнущем шуме
Весенние воды, и брёвна неслись по реке…
Россия! Как грустно! Как страшно поникли и грустно
Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!
Пустынно мерцает померкшая звёздная люстра,
И лодка моя на речной догнивает мели.
И храм старины, удивительный, белоколонный,
Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, -
Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,
Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..
О, сельские виды! О, дивное счастье родиться
В лугах, словно ангел, под куполом синих небес!
Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица,
Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!
Боюсь, что над нами не будет таинственной силы,
Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом,
Что, всё понимая, без грусти пойду до могилы…
Отчизна и воля – останься, моё божество!
Останьтесь, останьтесь, небесные синие своды!
Останься, как сказка, веселье воскресных ночей!
Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы
Старинной короной своих восходящих лучей!
Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье
И тайные сны неподвижных ночных деревень.
Никто меж полей не услышит глухое скаканье,
Никто не окликнет мелькнувшую лёгкую тень.
И только, страдая, израненный бывший десантник
Расскажет в бреду удивлённой старухе своей,
Что ночью промчался какой-то таинственный всадник,
Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей.
Н.Рубцов.
Это плач одинокого поэта по уходящей деревне. Это продолжение есенинской песни о конце русской деревни. И Рубцов, и Есенин понимали, что вместе с деревней уходит что-то самое важное и ценное для русского человека. Именно для русского. Потому что эта Русь, где «синь сосёт глаза», где «небесные синие своды», умирает. И недаром Рубцов несколько раз повторяет слово «грустно» рядом со словом «Россия»:
Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно
Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!
В этом пятистопном амфибрахии я слышу и блоковскую кобылицу. Вот посмотри:
У Блока –
Летит, летит степная кобылица и мнёт ковыль;
У Рубцова –
Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…
Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье
И тайные сны неподвижных больших деревень.
Только у Блока кобылица летит и мнёт ковыль, она готова к бою: «И вечный бой! Покой нам только снится сквозь кровь и пыль», а у Рубцова коня и всадника на нём почти никто не видит. Только бывший защитник родины, израненный десантник, заметил таинственного всадника в ночи. А ведь этот всадник не зря. Он плачет, предупреждает об опасности – его не слышат и не видят.
Повторы, как в русской народной песне, передают ритм плача, страдания.
Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,
Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..
Что для Рубцова главное? А он об этом говорит:
Отчизна и воля – останься, моё божество!
Он чувствует, что теряет ту отчизну, с плясками, где «сам председатель плясал, выбиваясь из сил». Опять же почти как у Лермонтова, который «смотреть до полночи готов на пляску с топаньем и свистом под гомон пьяных мужиков».
Я думаю, поэт не зря перекликается с Лермонтовым, Есениным, Блоком. Вот она Русь – в них. Беречь её надо, спасать её надо, красоту эту.
И обрати внимание на образ, который у Рубцова встречается не один раз в стихах – образ гниющей на мели лодки. В стихотворении «В горнице» - «Лодка на речной мели скоро догниёт совсем», а здесь – «И лодка моя на речной догнивает мели». Почему этот образ не оставляет поэта? Не потому ли, что в нём отразилась, как нельзя лучше, картина заброшенной деревни.
Всё обмелело на Руси: и люди, и реки. Я думаю, что сегодня плач Рубцова по деревне стал бы ещё громче, вылился бы в рыдания.
[700x525]