Аверинцев С. Мы призваны в общение

Верен Бог, Которым вы призваны в общение
Сына Его Иисуса Христа, Бога нашего.
I Кор. 1, 9

...о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам,
чтобы и вы имели общение с нами:
а наше общение – с Отцем и Сыном Его, Иисусом Христом.
I Ин. 1, 3

Самое первое правило, касающееся общения с Богом, правило, которое должен знать каждый: в этом делании нет места воображению.

Как сказала замечательная религиозно-философская писательница нашего столетия Симона Вейль, воображение перекрывает именно те каналы, по которым только и может дойти до нас реальная, действенная благодать. Традиционный язык аскетики именует духовный самообман "прелестью" (тот же корень, что в слове "лесть"). Если грех, вина, суета препятствуют общению с Богом, то "прелесть" подменяет его собой, исключая самую его возможность.

С Богом можно встретиться везде – даже в аду, как сказано псалмопевцем: "сойду ли в преисподнюю – и там Ты" (пс. 138, 8); христианская традиция говорит о сошествии Христа в ад... Есть только один род места, где встреча с Богом невозможна по определению: это место воображаемое. Там можно встретить только отдельный призрак Бога – и да оградит Ангел-Хранитель каждого из нас от такой встречи! Есть только один персонаж, через которого немыслимо быть пророчеству: это лже-пророк. Дух дышит, где хочет, и Валаамова ослица пророчествовала; но лжепророк выдумал себя как пророка, себя, которого на деле просто нет – как же Богу разговаривать с тем, кого нет?

Ни одна самомалейшая реальная тайна не раскроется сердцу, утешающемуся тайнами мнимыми.

Почему отпетым грешникам, по смыслу стольких евангельских текстов, легче встретиться с Богом, чем фарисею? Потому, и только потому, что они не обманывают себя относительно состояния своего "я"; а фарисей принимает за свое "я" некую внешнюю личину. Он, в самом буквальном смысле, как сказал бы ребенок, "воображает о себе".

Еще не все пропало, пока в стене, замкнувшей нашу "самость", есть окно. Через которое можно видеть сущее – то, что реально, ибо не подвластно нашему своеволию. Вещи, каковы они суть. Ближний, каков он есть. И во всем, бесконечно отличный от всего – лик Бога. Его взгляд через окно. Чем больше мы ограничили наше себялюбие, тем шире окно. Но вот когда мы впадаем в состояние "прелести", мы закрываем окно – зеркалом. Перед зеркалом наше "я" может принимать позы, самые что ни на есть благочестивые, благообразные и благолепные. Оно может вперять в гладь зеркала, пока в нем не замаячат фантомы нашего подсознания, миражи нашей внутренней пустыни. Это – самая безнадежная ситуация.

Для любого общения и для общения с Богом как самого глубокого из общений, эгоизм и эгоценризм равно губительны; а возможно, эгоцентризм даже злокачественнее грубого эгоизма.

Эгоизм – явное, постыдное торжество самого низменного в человеке; а эгоцентризм, переориентируя на иллюзию весь внутренний состав человека, способен превратить в ложь и возвышенное в нем.

Находящийся в "прелести" эгоцентрик может весь замирать от восторга перед собственной готовностью на жертву ради Бога и ближнего. Но его необходимое условие при этом – чтобы и ближний, и Бог были его фантазиями, проекциями вовне его собственной психики. Ни реального ближнего, ни реальности Бога эгоцентрик не примет. От всего действительного он надежно укрыт своим зеркалом, занявшим место окна.

Основа общения – уважение к свободе личного бытия того, с кем мы общаемся. Злая воля "самости" стремится поработить ближнего, поглотить его личность. Она посягает и на верховную свободу Бога. Это странно и страшно, однако довольно обычно: человек, казалось бы, искренне верующий, спешит безапелляционно решать за Бога, подсказывать ему свои приговоры, выражает собственную волю как Его волю. Даже праведнику не всегда легко смириться с тем, что Бог – свободен. Библейская книга пророка Ионы повествует об огорчении, о раздражении человека, возроптавшего на Бога за то, что Бог в суверенном акте помилования отменяет собственный приговор, дает духу Своей любви восторжествовать над буквой Своего слова. Абстрактное "Высшее Существо", любезное философам "Божественное Начало" ни за что так не поступило бы. А вот Бог Живой – поступает. "Мне ли не пожалеть Ниневию, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?" – вот Его ответ негодующему пророку. Особенно поразительно упоминание домашних животных: подумать только, теплое дыхание скота – реальность, ради которой Судия берет слово назад и переменяет предначертанную судьбу обреченного города. Он свободен – пожалеть. Пока мы, с верой или скепсисом, понимаем это более или менее сентиментально, может показаться, будто проблем для верующего здесь нет; не утешительнее ли, в самом деле, иметь Бога, Который способен помиловать, нежели немилостивого? Разве что для скептика такая перспектива особенно недостоверна как раз в силу своей утешительности – человеку свойственно, скажет он, Читать далее...

По правде говоря, я сомневаюсь в своем праве говорить о незабвенном о. Александре Мене. Люди, лучше его знавшие, принадлежавшие к его пастве, могут сказать о нем куда больше, живее, конкретнее. Встречи с ним всегда бывали для меня радостью, но их за всю жизнь наберется немного. И все же надеюсь, что самое главное можно было увидеть и на расстоянии. У меня одно преимущество; я немолодой человек и живо помню время, когда он начинал.

"Вот, вышел сеятель сеять..."

Чтобы трезво и точно, не впадая в гиперболы, но и ничего не умаляя, оценить масштаб и характер его жизненного дела, чтобы не исказить пропорций и не сместить акцентов, необходимо держать в памяти, в какой час вышел на труд свой этот Сеятель. "Рано, до звезды", - как сказано у Пушкина.

Кто не жил в те годы, лишь с большим усилием может вообразить или хотя бы воссоздать умом атмосферу рубежа пятидесятых и шестидесятых. Ведь семидесятые, каковы бы они ни были, - совершенно иной сюжет: тут уже сложился самиздат, и хотя бы в сголицах каждый желающий уважать себя интеллигент если не шел в неофиты, так по крайности симпатизировал таковым и старался поддерживать разговоры на религиозно-философские темы; если верующих сажали в психушки, это служило к вящему позору сажавших, не к дискредитации веры. А раньше, при Хрущеве, все было иначе, и верующий впрямь выглядел в глазах соотечественников безумцем. Смертельная, нечеловеческая усталость после едва-едва отошедших в прошлое сталинских десятилетий - и одновременно бодрое обретение второго дыхания все той же идеологией, "возвращение к ленинским нормам": борода Фиделя Кастро, бригантинно-целинная комсомольская романтика - и заново рассвирепевший, набравший новую прыть атеизм. ,

О, конечно, не все ценности были утрачены. Среди нас ходили люди, каких уже нет нынче. Доживали свой земной век соблюдшие верность среди всеобщего отступничества, "претерпевшие до конца", не отклонившие от себя, как сказано у Ахматовой, ни единого удара. Но они именно доживали свой век - как, собственно, и было рассчитано: вот доживут, вот вымрут, и ни веры, ни верности не останется. Старики и старушки, ходячие анахронизмы. Да, вокруг таких собирались и молодые, но еще в страшно малом числе, каждая душа наперечет. Да, на огромной глубине народной души всколыхнулась память о вере еще в годы войны; однако то была смутная глубина, душевные недра чуть ли не за порогом слова и сознания. Да, были светильники, не угасавшие и под спудом, но под спудом они оставались. Был подвиг, подвиг молитвенный, подвиг страдания. Были прекрасные духовные руководители для очень сплоченного, но и неизбежно замкнутого, все более немноголюдного круга верных. Но миссионерство, но проповедь, расширяющая круг своего воздействия, обращающаяся к обществу, каково оно есть, к выпускникам советских школ и вузов, - помилуйте, о чем вы говорите?.. Вы что, не понимаете, что этого не может быть, просто потому, что этого быть не может?..

Все вокруг согласились, что невозможное невозможно. Это было так ясно. Этому выучил страшный опыт.

И вот один человек отказался принять невозможность невозможного.

Перед ним были советские люди - какие есть. Специально интеллигенция, образованщина, как ни назови: не в словах дело. На каком острове, на каких неведомых широтах и долготах какой миссионер находил племя, столь неподготовленное к восприятию христианского благовестия? И все же это были люди - по вере христианской носители образа Божия, хотя бы тысячекратно искаженного, за которых, согласно тому же вероучению, Господь пролил Свою кровь на кресте; люди, каждый из которых сотворен для вечности. Интеллигент не лучше никого другого, может быть, хуже; но он не меньше никого другого нуждается в спасении. И это особое племя - со своими особенностями, своими предрассудками, своим языком. Можно поморщиться: "образованщина". Миссионеру, однако, этого права не дано; он должен любить племя, среди которого трудится, жить его жизнью, говорить с ним на его наречии, считаться с его особенностями - шаг за шагом, с азов, одолевая его страшную отчужденность от христианской традиции.

Есть эпиграмма поэта-символиста Вяч. Иванова, описывающая характерное искушение эвакуировать церковь из истории:


Дабы подальше от людей
Она была еще святей.


Вот для этого искушения о. Александр был абсолютно неуязвим. Одно он чувствовал всем своим существом: что церковь предназначена своим Основателем для спасения людей, реальных людей. Людей каждого времени, 'каждого поколения. И дело было сделано (в самой широкой перспективе не им одним, но на огромном и очень трудном участке работы - так и одним): расточился обман, внушавший, будто Христос остался позади нас - в прошлом, может быть, враждебном, может быть, милом, но во всяком случае, чуждом, наивном, невозвратном, уходящем все дальше и дальше. О нет, Он с нами - в настоящем. И Он ждет нас - впереди, в будущем.

Хочется вспомнить еще стихи, на сей раз В. Соловьева:

Да, с нами Бог - не там, в шатре лазурном,

Не за Читать далее...

Аверинцев С. Милосердие (???????????)
???????????*

(фрагмент)

Источник: Ж-л "Альфа и омега", №1 (4) 1995 г.

Предмет статьи — только одно слово, и притом в одном своем значении: слово ??????????? в значении “милосердный”, “сострадательный”. Как известно, такое словоупотребление, широко войдя в греческий язык вместе с христианством, затем составляет характерную принадлежность литургической и богословской лексики. В церковно-славянском языке слову ??????????? соответствует его точная калька благоутробный (?? — “благо”, ???????? — “утроба”).

Между тем в классическом греческом языке слово засвидетельствовано лишь в чисто медицинском контексте у Гиппократа и обозначает всего-навсего свойство иметь здоровые кишки, здоровую утробу. До милосердия отсюда достаточно далеко. В метафорическом смысле отвлеченное существительное ??????????? фигурирует в анонимной трагедии “Рес”: там оно означает достоинство воина — то ли храбрость, то ли крепость; понятно, что про хорошего воина не скажешь, что у него кишка тонка. Эта общечеловеческая метафора храбрости остается вполне физиологичной. Переходя от Гиппократа к “Ресу”, мы не делаем ни единого шага в сторону новозаветного словоупотребления. Бодрая устойчивость телесных органов и воинского духа — вещи, стоящие на одной линии, но к идее христианского милосердия от них никаких смысловых мостов не перекинешь.

До сих пор распространены попытки объяснить новозаветный смысл слова ??????????? по схеме, очень четко представленной, например, в лексиконе В. Бауэра к Новому Завету, вышедшем пятым изданием в 1958 г.[1]: ???????? — это внутренности, включая сердце и грудобрюшную преграду; сердце и грудобрюшная преграда суть для грека вместилища чувств; милосердие, любовь и жалость суть чувства; отсюда речение ??????????? обозначает наличность чувств милосердия, любви и жалости.

Такое объяснение нельзя назвать ложным: намеченные в нем ассоциативные ходы могли сыграть (и, по всей вероятности, сыграли) вспомогательную роль при становлении нового смысла. Но оно явно недостаточно, и притом по двум причинам. <...>

Остается вернуться к нашему слову и пристальнее рассмотреть, где возникает его новое значение.

Как известно, ранние христианские авторы обильно черпали из словарного запаса Библии Семидесяти Толковников. Но в канонических книгах Септуагинты интересующего нас слова еще нет. Зато его можно найти — и притом уже в известном нам по христианской лексике смысле — в той сфере, где круг Септуагинты пересекается с апокрифической литературой. Речь идет о позднем тексте, озаглавленном “Молитва Манассии, царя Иудейского, когда он содержался в пленении в Вавилоне”[2]; в большинстве рукописей грекоязычной Библии он включен в состав так называемых “песен”, следующих немедленно за Давидовыми Псалмами[3]. В стихе 7 этой молитвы, представляющей собой сокрушенную просьбу о прощении, мы читаем: “ибо Ты еси Господь всевышний, благоутробный, долготерпеливый и многомилостивый”. Вполне аналогичным образом слово благоутробный употреблено в другом иудейском апокрифе — в “Завете Двенадцати Патриархов”[4].

Относительно обоих этих случаев следует заметить:

а) что оба раза интересующее нас слово употреблено в одном семантическом ряду со словами “долготерпеливый” и “многомилостивый”;

б) что оба текста возникли, безусловно, в еврейской среде, а второй из них представляет собой перевод подлинника, написанного на древнееврейском языке (фрагменты оригинала “Завета Двенадцати Патриархов”, к сожалению не включающие интересующее нас место, были обнаружены в Кумране);

в) что оба они принадлежат к предхристианской иудейской сектантско-апокрифической литературе, оказавшей огромное влияние на христианскую литературу[5] и отвергнутой ортодоксальным раввинистическим иудаизмом.

Переходим к Новому Завету. В нем слово благоутробный встречается дважды: в первом Послании апостола Петра (3:8) и в Послании апостола Павла к Ефесянам (4:32). В обоих случаях речь идет (в отличие от только что рассмотренных текстов) не о молитве, а о назидании, и эпитет благоутробный присваивается не Богу, а человеку; авторы посланий увещевают верующих явить в себе самих свойство, выражаемое этим эпитетом <...>

В обоих случаях контексты похожи до неразличимости. Понятие благоутробный непосредственно соответствует таким категориям, как милосердие, доброта, всепрощение; более того, оно к ним приравнивается. Такое словоупотребление вполне совпадает с тем, которое мы наблюдали в иудейских апокрифах, при одном различии: в новозаветных текстах эпитет благоутробный перенесен с Бога на человека[6]. Но различие это лишь мнимое. Согласно Нагорной Проповеди (Мф 5:44–45), милосердие человека есть подражание милосердию Бога. В Послании к Ефесянам это прямо сказано (“как и Бог во Христе простил вас”), в первом Послании Петра — подразумевается. <...>

Остается один вопрос: неужели авторы Ветхого и Нового Заветов действительно видят в любви Бога к людям, в любви Христа к людям, в любви христиан друг к другу черты Читать далее...

Христианская литература зародилась на грани двух совершенно разнородных языковых и стилевых миров — греческого и еврейско-арамейского. Уже самым своим возникновением она разрушила эту грань, разомкнув замкнутый круг античной литературы и принудив ее к восприятию новых влияний.

Победа новой веры, а следовательно, и новой литературной линии по необходимости должна была в корне перестроить не только идейный, но и формальный строй грекоязычной и латиноязычной словесности — и притом с самыми долговременными последствиями для всего развития европейских литератур, до Нового времени включительно. Устоявшийся мир старых тем и форм был взорван.

Чтобы оценить все значение происшедшего переворота, необходимо помнить, до какой степени закрытой для сколько-нибудь существенных внешних воздействий была греко-римская литература. Отчасти это обусловлено тем, что она развивалась на ином уровне, чем географически соседствовавшие с ней восточные литературы.
502

Мир классической Древности добился того, чего так и не осуществили многие великие культуры, — он дал литературе далеко заходящую независимость от быта и культа, а также выработал высокосознательное теоретическое отношение к слову, т. е. поэтику и риторику; поэтому если грек или римлянин был убежден, что «варвары» вообще не имеют словесной культуры, то это убеждение, будучи в основе своей ложным, имело определенный смысл.

Гипноз классицистической исключительности имел в себе столько обаяния, что смог и в Новое время принудить европейские народы перечеркнуть свое же собственное средневековое прошлое; тем более неизбежным он был для самой античности. При этом для римской литературы по крайней мере существовал постоянный и живой контакт со стихией греческого языка и греческого поэтического слова (достаточно вспомнить, как любовно обыгрывают римские поэты фонетику эллинских имен, вкрапленных в латинский стих!); но обратной связи с римской словесностью у греков не было.

До тех пор пока античная, языческая Греция оставалась сама собой, она была невосприимчива к красоте чужого слова. Дионисий Галикарнасский (I в. до н. э.), который жил в Риме, писал о Риме и восхищался Римской державой, отказывается называть имена италийских героев, чтобы не осквернять греческую речь чужеземными речениями. Плутарх, из всех греческих писателей наиболее серьезно старавшийся проникнуть в римскую сущность, читал в подлиннике римских авторов для своих изысканий, но наотрез отказывался судить об их литературных достоинствах. Наконец, уже в IV в. Либаний с возмущением отзывается о греческих юношах, которые настолько опустились, что учатся латинскому языку.

Таким же было отношение образованных греков и к словесной культуре Востока: в космополитическом мире эллинизма греческая литература часто разрабатывала восточные мотивы («Роман о Нине», «Вавилонская повесть» Ямвлиха и т. п.), но дальше усвоения голых сюжетных схем дело не шло — сама стилистическая структура оставалась без существенных изменений.

Грек во все времена охотно учился у восточных народов их «мудрости», позднее он мог иногда восхищаться римской государственностью, но область литературного восприятия, эстетического любования была для него ограничена сферой родного языка. Многое должно было случиться для того, чтобы интонации еврейских псалмов и формы сирийской литературы (мемра, мадраша, сугита, оказавшие решающее воздействие на становление грекоязычных литургических жанров) могли войти в кругозор античного читателя.


Самый тип литературы греко- и латиноязычного мира на переходе от античности к Средневековью качественно изменился. Было бы в корне ложно объяснять эту органическую эволюцию механическими влияниями Востока (поверхностное просветительство XVIII—XIX вв. было способно даже в таких чисто греческих мировоззренческих явлениях, как неоплатонизм, усматривать «вторжение» азиатского мистицизма в мир «эллинской ясности»!), но неоспоримо, что преклонение перед Библией было сильнейшим фактором литературного процесса этих веков.

Знакомство с восточной традицией помогло христианизировавшейся греко-латинской литературе найти точку опоры за пределами замкнувшегося круга собственной классики и тем самым подготовиться к решению новых задач.

Предыстория переворота, осуществленного в средиземноморской литературе христианством, начинается еще за три столетия до возникновения последнего — с создания Септуагинты («[Перевод] семидесяти [толковников]»).

В годы царствования монарха эллинистического Египта Птолемея Филадельфа II (285—246 гг. до н. э.) александрийские евреи перевели на греческий язык Пятикнижие, т. е. первые и самые важные пять книг Ветхого Завета. Переводческая работа на этом не остановилась: уже ко второй половине II в. до н. э., когда внук бен-Сиры трудился над переводом изречений своего деда («Иисуса сына Сирахова»), почти все книги Ветхого Завета были переведены на греческий.

Скоро в греческом переводе появилось и и все остальное — вся тысячелетняя сокровищница иудейской словесности. Читать далее...

Должен сознаться, что не без робости решаюсь обсуждать обозначенную в названии рубрики тему, и притом именно перед читателями журнала «Искусство кино». Лучше сразу же честно признаться: мое невежество по части кинематографа почти беспредельно; количество фильмов, виденных за всю мою жизнь, включая детство, я могу, пожалуй, попытаться сосчитать, но лучше уж не назову, чтобы не позориться. Правда, единственный фильм, которым я был настолько увлечен, что смотрел его в архивных просмотрах дважды, — фильм датского режиссера Дрейера «Страсти Жанны д’Арк» имеет как раз к христианским темам довольно прямое отношение; но этот немой фильм 1927 года, подчеркнуто статический по своей фактуре, представляется довольно далеким от сегодняшнего дня кинематографа. Значит, касаться профессиональных кинематографических предметов и тем мне не придется — даже по-дилетантски. Мне остается надеяться на то, что музы — сестры и что разные виды человеческого творчества имеют сходные проблемы и сходные шансы.

Но это не единственная причина моей робости, моего замешательства. Самый общий подход к теме явственно стал в наши дни труднее, чем был или казался совсем еще недавно, когда ее, эту тему, вовсе не позволяли упоминать в печати, но тем живее обсуждали на интеллигентских кухнях, когда то одного, то другого к обращению приводили или философские книжки — кого Соловьев, кого Бердяев, кого Флоренский, — или западавшие в душу строки старых стихов, или слышанные на концертах напевы кантат и ораторий да музейные встречи с иконами. Теперь все иначе. Ах, Культура и Вера, Вера и Культура! Вчера еще, терпя общие утеснения, они казались такими сроднившимися между собой, а сегодня уже смотрят друг на друга куда более охлажденным, едва ли не подозрительным взглядом. Ревнители Веры все охотнее судят о ересях философов, о мысленных грехах поэтов и художников, о прелести бесовской как чуть ли не основе творческого импульса как такового. А служители Культуры, те выстраивают систему постмодернистской горизонтали, не допускающей никаких вертикалей, никакого взгляда ввысь, отторгается сама идея выси как «авторитарная» и «репрессивная» — какие уж там небесные иерархии! Однако в самой дивергенции, в резком разведении точек зрения, в жестах непримиримости с обеих сторон — неожиданное согласие: согласие именно в априорной настроенности на конфликт, в эмоциональной атмосфере, в осанках и физиогномике — созвучие тона, по пословице, делающего музыку1. Нынче госпожа Мода, как известно, требует быть cool. Постмодерн — весьма cool, дальше некуда; но ведь и амплуа неоинквизитора — как ни странно, тоже признаемся, с какого-то боку cool. Что не cool, чему с модой ни за что не поладить, так это вчерашнему энтузиазму по части «воцерковления» культуры.

Прошу понять меня правильно: ирония, которую я позволил себе, относится только к чрезмерному послушанию моде, только к новым опытам введения единомыслия (включая единомыслие либерально-секуляристское). Я и не думал сводить к проискам моды само по себе исчезновение избыточной прежней доверчивости, когда каждого поэта так легко было увидеть (по контрасту с палачами) прямо-таки Божиим человеком. Если мы не стали мудрее, мы, во всяком случае, стали опытнее. Чересчур облегченное, чересчур беспроблемное примирение разных ценностных систем долго устоять не могло. Оно и не устояло.

На религиозно ориентированное культурное творчество так легко нападать! Ведь оно не может молчаливо, имплицитно, самим своим существованием не давать на две стороны два невыполнимых обещания: озабоченному секуляристу — что возрождение «практикующей» религиозности не произойдет под знаком фундаменталистских тенденций, озабоченному ревнителю веры — что умствования ни у кого не отнимут веры (и — опасность еще большая, ибо более тонкая — не подменят собой веры). Вся его респектабельность — в этих двух заверениях. Но, увы, они оба не очень надежны. И перед всеми сторонами оно остается виноватым.

И только когда приходит тоталитарное варварство, равно последовательно враждебное Вере и Культуре, Вера и Культура на мгновение глядят друг на друга с просыпающимся пониманием, даже кидаются в объятия; но это продолжается, увы, недолго… Сейчас трудно по-настоящему вспомнить то относительно недалекое время, когда протестантский теолог Дитрих Бонхёффер, героически отдавший свою жизнь в борьбе против национал-социализма, мыслитель, как хорошо известно, отнюдь не консервативный и далеко заходивший в признании позитивного христианского смысла за процессом секуляризации, предсказывал, однако, что культура сможет найти для себя пространство именно и только внутри стен Церкви. Ах, сегодня эти слова звучат как смутный отголосок всеми забытой мечты.


Не странно ли стало вспоминать героические иллюзии христианских интеллектуалов первой половины ХХ века? Бердяев говорил с оглядкой на своих католических коллег о свойственном им euphorie thomiste («томистском благополучии»). Но ведь и у него самого, и вообще у мыслящих христиан первой русской эмиграции Читать далее...

Пусть читатель не ожидает чего-то вроде маленькой богословской диссертации, выстроенной по правильному, заранее готовому плану, с выписками из Отцов Церкви и авторитетных духовных писателей в нужных местах.
Скорее это будут признания, записанные почти без системы — и донельзя личные. Настолько личные, что записывать их не совсем легко.
Дело в том, что меня, каков я есмь, вопрос о пережитом и переживаемом мною опыте отношения к моим покойным родителям, к моей жене, к моим детям — слишком неразрывно связан с иным вопросом — почему, собственно, я верю в Бога?
Этот опыт для меня — пожалуй наиболее веское доказательство бытия Божия.
Спросите у настоящего инока о его иночестве, у настоящего отшельника о его отшельничестве — и вы услышите самые достоверные рассказы о Боге, какие вообще могут быть. Меня Бог не сподобил быть ни иноком, ни отшельником. Но он сподобил меня быть сыном, мужем и отцом — и отсюда я знаю то, что я знаю, чего я, раз узнав, уже не могу не знать.
Поэтому для меня не убедительно никакое мировоззрение, кроме веры.
Последовательно безверное сознание1, как кажется, неспособно дать сколько-нибудь сообразного ответа на вопрос о простейших реальностях человеческой жизни. Эти реальности для него неизбежно рассыпаются, дробятся на свои составляющие (на свои плоскостные проекции), — обращаясь в какую-то труху и решительно переставая быть реальностями.
Относительно “плоскостных проекций” необходимо отступление. Я чрезвычайно далек от того, чтобы посягать на права науки. И даже на права “рационализма” — при единственном условии: лишь бы он не покидал пределов, в коих он остается — рациональным. Каждая наука, каждая научная дисциплина — ибо наука живет лишь в конкретной множественности научных дисциплин (способных к взаимодействию, к частичным синтезам, но и ревниво оберегающих свою методологическую обособленность друг от друга), не как мифическая Наука “вообще”, Наука с большой буквы, — имеет право и обязанность снимать с изучаемого предмета проекции на свои экраны и работать с этими проекциями2. Но вот мировоззрение, заслуживающее такого имени, не может иметь дело с проекциями. Оно потому и “миро-воззрение”, что силится “взирать” на мир, а не на методологические экраны. “Научное мировоззрение” — это contradictio in adiecto. Напротив, “целостное мировоззрение” — это плеоназм: какое же это, спрашивается, мировоззрение, если оно не целостное? Конечно, в силу несовершенства, неполноты человеческого знания, даже духовного, даже праведно-духовного, всякое мировоззрение реализует лишь воспоминание об императиве целостности. Как раз христианин менее всего расположен с этим спорить. У апостола Павла сказано: “Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно” [1 Кор. 13, 12]. Однако хотя бы сквозь тусклое стекло3 мы обязаны смотреть в должную сторону, не позволяя отвлечь нас идеологическими фантомами, паразитирующими на реальности науки. И психология, и физиология — почтенные дисциплины. Но когда наши современники, сами того не замечая, в бытовом, отнюдь не профессионально-научном разговоре, говорят о “психологии” человека, когда имеется в виду его духовная жизнь, и о его “физиологии”, когда имеется в виду его телесная жизнь, т. е. подменяют даже на лексическом уровне понятие некоей реальности понятием науки, эту реальность изучающей, — этот словесный обиход свидетельствует отнюдь не о широком распространении научного подхода, но, напротив, о дефиците рациональности, во все времена начинающейся с умения здраво различать нетождественное.
Вернемся, однако, к предмету.
Что для безверного сознания действительность супружества? Во-первых, “секс”, “физиология”, иначе говоря, та самая “плоть”, о которой французский поэт Малларме, надо сказать, достаточно далекий от чего бы то ни было, похожего на христианский аскетизм, с такой правдивостью отметил, что она сама по себе, “увы”, вещь невеселая (“La chair est triste, hйlas!..”) . Ax, что в настоящих поэтах, хотя бы и неверующих, хорошо — что они, будучи по большей части отнюдь не праведниками, не участвуют в рекламной пропаганде ада. А кто не учился французскому, пусть перечитает раннюю Ахматову (“О, как сердце мое тоскует! Не смертного ль часа жду?”). Наш современник, силящийся устро-иться повеселее, разучивая по книжкам приемы сексуальной техники, — разве от него не разит за версту унынием? Не хочется называть в такой связи имя, вправду славное, но старый холостяк Иммануил Кант, бедняга, определил брак как контракт о взаимной передаче в пользование соответственных частей тела; это, без сомнения, самая неостроумная и бессодержательная дефиниция, какая когда-либо приходила на ум этому великому мыслителю. Но продолжим наш перечень. Пунктом вторым идет “психология”, то есть спонтанные эмоции, которые по определению переменчивы, да и противоречивы; “хочется” человеку одновременно самых взаимоисключающих вещей. Эмоции — всего лишь эмоции: говорливый парламент, в котором ораторы так перебивают друг друга, что не приведи Господь! Мало того, что “психология” при Читать далее...

Аверинцев С. Боже! Ты — Бог мой
“Я Господь, Бог твой, да не будет у тебя других богов пред лицем Моим”. (Исход, 20, 3)

Начнем с вводных слов, предпосланных первой заповеди и входящих в ее текст. Они предваряют, по сути дела, и все десять заповедей как целое — весь “Декалог”, как принято выражаться в западном обиходе, или все “Десятословие”, как говорили наши предки. Ибо если заповедей десять, как пальцев на руках человека, то говорит в них Слово, неделимое, как воля, приводящая пальцы в движение. Заповеди — не только множество но и единство, и более единство, чем множество; поэтому невозможно нарушить одни из них, не оскорбляя все десять, как невозможно отсечь один палец, не причиняя боли всему телу. Итак, вот эти слова:

Я ГОСПОДЬ, БОГ ТВОЙ, КОТОРЫЙ ВЫВЕЛ ТЕБЯ ИЗ ЗЕМЛИ ЕГИПЕТСКОЙ, ИЗ ДОМА РАБСТВА”.

Первое слово — личное местоимение: “Я”, “Аз”. В древнееврейском языке есть два слова для передачи этого местоимения; здесь употреблено более протяженное и более весомое (скорее “Аз”, нежели “Я”). Второе слово — в подлиннике личное имя — “Тетраграмматон”, то самое “четверобуквенное” имя, которое было слишком таинственным, слишком святым, чтобы не стать запретным. Поэтому сложился обычай при чтении вслух, но также и в переводах заменять и как бы прикрывать его словом “Господь”: но мы должны сердцем чувствовать под покровом — сокрытое. Личное имя — это личная тайна, которую можно открыть только так, как вообще открывают личную тайну: в акте дружеского доверия. Имя, о котором идет речь, по рассказу Книги Исхода (гл. 3, ст. 13—16), Бог открыл Моисею, и та же Книга Исхода (гл. 33, ст. 11) повествует; “И говорил Господь с Моисеем лицем к лицу, как бы говорил кто с другом своим”.

Вот с чего все начинается — с личного местоимения, с личного имени. Заповедь — не арифметическая формула, безразличная к лицам. Даже не параграф уложения. Заповедь дается от Лица — к лицу: от Друга — к другу, от Отца — к детям. В нашем земном опыте ее непреложность можно сравнить разве что с жаром родительского завета, данного на смертном одре.

Кто может давать заповедь? Не “Высшее Существо” и не “Божественное Начало”. Говоря словами Паскаля, не “Бог философов и ученых”, — не концепт, чье имя верховно лишь постольку, поскольку он локализуется на высшем уровне абстракции. Нет, заповедь может дать только личный Бог. Который не только имеет силу сказать о Себе из-за пределов времени и пространства: “Я”, — но еще и назвать Себя собеседнику: “Бог Твой”. В этом — вся суть Ветхого Завета: в неиссякающей способности изумляться, что Бог всего сущего, “Сотворивший небо и землю”, Демиург, видимый на отдаленнейших горизонтах мифологий и доктрин, оказался таким близким, что Он — мой Бог. Как сказано в зачине псалма 62: “Боже! Ты Бог мой”. Для наследников тысячелетий библейской веры существует, увы, опасность, что привычка закроет собой изумление. Но вот что рассказывал мне один специалист по Черной Африке: ее уроженцы, принимая уже в наши дни христианство или ислам, бывают потрясены до оторопи, чуть ли не до обморока, услышав, что отныне имеют право и обязанность — молиться; до сих пор они не смели обращаться к какому-нибудь местному духу иначе, как через посредничество колдунов, а теперь их непосредственный Собеседник — Единый Бог...

Кто может принимать заповедь? Очевидно, для этого необходимо быть лицом. Не будем употреблять чересчур современного, чересчур нескромного слова “личность”. “Гармонически развитая личность”… Идеал личности — идеал деревца, пускающего во все стороны веточки и побеги; с виду красиво, но надо еще поглядеть, у какого числа других деревцев это отнимает свет, кому застит солнце своей разросшейся кроной, кого теснит напором своего роста. А жизнь людей менее невинна, чем жизнь деревьев. Стать гармонически развитым, разрастись во все стороны — в лучшем случае выигрыш в лотерее. Безумие — вообразить, будто те, кому не повезло, дальше от Бога. Нет, Бог не требует от каждого быть “личностью”. Но вот быть лицом, то есть субъектом личной ответственности, ни на кого не перекладываемой, — необходимое условие. Как встретить Бога лицом к лицу, если лица нет или вместо него — личина? Как стоять перед Богом, если отсутствует “самостоянье”?

Бог продолжает говорить “…Бог твой. Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства”. Не сказано: “Сотворивший небо и землю”. Ни слова о “божески-всемирном”, о космическом, тем паче об абстрактно-всеобщем. Только о том, что Бог сделал человеку, получающему заповедь: Моисею, или последнему из спутников Моисея, или верующему любой из сменявших и сменяющих друг друга эпох. “Из земли Египетской, из дома рабства”. В древних символических толкованиях Египет — образ непросветленной тьмы плотских страстей. Буквальный смысл первых глав Книги Исхода говорит о подневольном труде и о бесправии, выражавшемся страшнее всего в запрете угнетенным выращивать своих сынов; злая воля угнетателей была направлена против вольной мужественности. Впрочем, действие упомянутой плотской тьмы — то же самое: Читать далее...

Аверинцев С. "Имеющий ухо да слышит"

Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся. Откр. 3:19
Для нас, русских, вчерашних граждан СССР, уже привычно то сложное, смешанное чувство живой благодарности и острого стыда, возникающее каждый раз, когда мы видим, что авторитетные собрания документов по истории нашего Отечества – в данном случае по истории отечественной Церкви – подготовлены, увы, за пределами Отечества... Мы обязаны сердечно поблагодарить составителей тома "Die Orthodoxe Kirche in Russland. Dokumente ihrer Geschichte (860–1980)", последняя часть которого, посвященная советскому периоду, наконец-то выходит в России и по-русски.
Документы истории говорят с такой силой, что никакая позднейшая риторика ничего не может прибавить к их свидетельству. Чего стоит контраст между пророческим и трагическим голосом святителя Тихона – и безжизненно закругленными интонациями иных позднейших документов, где фразеология передовиц "Правды" соседствует с конвенциональными семинаризмами! Но заметить это – слишком легко. Документы приглашают задуматься над той реальностью, которая в них запечатлена, но не вмещена; над реальностью сугубо человеческой, конкретно-исторической и, одновременно, для верующего сердца,
19//20
более чем человеческой, метаисторической, то есть эсхатологической. Православная трезвость возбраняет, вместе с самочинными догадками о "временах и сроках" (1 Фесс. 5:1), стилизацию событий под неадекватно – чувствительно, литературно, морализаторски еtс. понятый Апокалипсис. Однако все, что церковный человек может помыслить и сказать о Церкви, само собой, хотим мы этого или нет, укладывается в матрицы парадигм, заданных именно Откровением св. Иоанна Богослова (речения Сына Человеческого Ангелам семи малоазийских церквей, повесть о последней борьбе между Агнцем и Зверем). Церковь, невеста Агнца, есть явление эсхатологическое от самого своего начала, со дня Пятидесятницы, применительно к которому апостол Петр вспоминал слово пророка Иоиля о "последних временах" (Деян. 2:16–17). На языке Православия уже о временах земной жизни Христа говорится как о "последних", и ни одного здравомысленного верующего это не смущает, хотя по человеческому счету с тех пор прошли два тысячелетия (и пройдет еще столько тысячелетий, или годов, или только дней, сколько Богу будет угодно). Мы уже очень давно – "эсхатон".
И вот мы раскрываем последнюю книгу Нового Завета и читаем, в числе другого, слова, обращенные к Ангелу Пергамской церкви: "Знаю твои дела, и что ты живешь там, где престол сатаны, и что содержишь имя Мое, и не отрекся от веры Моей даже в те дни, в которые у вас, где живет сатана, умерщвлен верный свидетель Мой Антипа" (Откр. 2:13).
Бытие у самого престола сатаны: нельзя ли увидеть здесь характеристику ситуации русского Православия и, шире, веры в Бога как таковой – под властью "воинствующего атеизма"? Если да, то никак не ради очередных упражнений в антикоммунистической риторике, каковая превратилась по нынешним обстоятельствам в занятие исключительно общедоступное. Во-первых, после драки кулаками не машут; во-вторых, речь идет не о политике, и "сатана" – не метафора. Исключительная в своем роде, имеющая очень мало исторических аналогий злоба, обрушившаяся в 20-е – 30-е годы по всей
20//21
нашей стране на тех, кто был верен своей вере, не сводима ни к каким "измам" и не объяснима до конца ни из каких социально-политических реалий.
В прошлом веке Россия в лице своих мыслителей загадала себе загадку о себе самой. Гоголь, славянофилы, Достоевский настаивали на особой, исключительной религиозности русского народа, этого "народа-богоносца", который единственный среди народов земли сохранил полноту сердечного знания о Христе, который "весь в Православии". Однако уже Белинский в знаменитом письме к Гоголю решительно отказал этому же русскому народу вообще в какой бы то ни было подлинности и серьезности религиозного чувства. По нашим временам нетрудно дезавуировать Белинского, надоевшего всем за то время, когда его насильственно превозносили в качестве "революционного демократа" (в чем он, по правде говоря, не совсем виноват); но вот беда, и Александр Блок, человек совсем иного духа, в тяжелую минуту скептически вопрошал Россию:
Знала ли что? Или в Бога ты верила?
Что там услышишь из песен твоих?
Не так трудно оспорить и Достоевского, усматривая у него, как это часто делалось, ересь его собственного персонажа – Шатова: подмену веры в Бога верой в веру народа. Но проблема в том, что если крайние утверждения одной и другой стороны бездумны, то в совокупности, во взаимоуничтожающем взаимодополнении они обнаруживают какую-то очень важную истину о нас. Где еще найдется народ, внушавший своим мыслителям до такой степени разноречащие суждения о своем отношении к вере? И у кого еще террорист прошлого столетия подкладывал бомбу, чтобы уничтожить, как абсолютно реального противника, – образ Божией Матери? Не сановника, не государственного мужа, не монарха – а икону?
А когда мы Читать далее...

110. Горе народу, которого рабство не смогло унизить, – он создан быть рабом.

Александр Мень
ТРУДНЫЙ ПУТЬ К ДИАЛОГУ
К оглавлению

К ПРОБЛЕМАТИКЕ "ОСЕВОГО ВРЕМЕНИ"
(О диалоге культуры и религии)
Сегодня в нашем обществе происходят благотворные процессы, включающие серьезную переоценку многих взглядов, казавшихся аксиомами. В частности, заострился вопрос о роли духовного наследия прошлого для современности. Еще недавно это наследие объявлялось чем-то навсегда ушедшим, в лучшем случае к нему относились как к реликту, уважаемому, но мертвому. Даже художественные сокровища, такие, как иконопись и храмовая архитектура, оставались непонятыми (в начале века П. Гнедич, например, характеризовал русскую иконопись как примитивное, "отсталое" искусство). Тем более легко было третировать религиозно- философские и этические традиции, пришедшие к нам из глубины веков.
Подобный подход возник отнюдь не в XX веке. Он сложился еще в эпоху Просвещения, был развит в теории Огюста Конта о трех фазисах развития мысли и в других историософских доктринах XIX века. В известной мере это было обусловлено впечатлением, которое производил на умы прогресс естествознания, начавшийся с XVII столетия. Как правило, новые научные открытия отбрасывали многое из того, что им предшествовало. И бессознательно (а порой и осознанно) аналогичный принцип, законный в изучении природы, стали прилагать к области духа: к философской, эстетической, религиозной и нравственной сферам.
Между тем здесь существует качественное различие. Если химия означала конец алхимии, а новая биология оставляла далеко позади античные и средневековые представления, то весьма рискованно считать, что этика XX столетия уже не нуждается в нормах, выработанных предшествовавшими эпохами.
Первый шаг к преодолению высокомерного взгляда на духовные традиции древности и внеевропейского мира сделан был в плане эстетики. Уже в начале нашего века началась "реабилитация" первобытного, архаического и афро-азиатского искусства, на которое постепенно перестали смотреть как на продукт "варварства", "неумения", чуждого "передовой" современности.
Однако трагический век мировых войн, с его жестокостью, разрушением правового сознания, гибелью природной среды, бездуховностью, порождающей тяжкие социальные и этические кризисы, заставил многих задуматься над причиной происходящего. И тогда-то созрела мысль, что человек, поспешив отбросить идеалы прошлого, объявив их окаменелостями, оторвал себя от каких-то жизненно важных источников культуры.
Среди попыток преодолеть этот пагубный разрыв видное место занимает концепция "Осевого времени" (Achenzeit), выдвинутая немецким мыслителем, ученым и публицистом Карлом Ясперсом (1883-1969). Она отмечена, во-первых, убеждением в актуальности древнего духовного наследия Востока и Запада, а во-вторых, стремлением найти почву для общечеловеческого единства [1].
Особенности "Осевого времени"
Построение Ясперса никак нельзя назвать умозрительным, навязывающим истории абстрактные схемы. Он сам подчеркивал, что пришел к идее "Осевого времени" эмпирически, опираясь на вполне конкретные факты, хорошо известные до появления его книги "Истоки и смысл истории" ("Vom Ursprung und zeil der Geschichte", 1949). Философ лишь вычленил тот общий исходный пункт, где возникли основные парадигмы мышления Востока и Запада.
Речь идет о почти синхронных событиях, развернувшихся на обширном пространстве от берегов Хуанхэ до греко-римского региона в середине I тысячелетия до н. э. Именно тогда проповедовали Будда и Конфуций, Заратустра и библейские пророки; тогда же были написаны Упанишады, книги Ветхого Завета, ранние части Авесты и Махабхараты, зародилась и расцвела мысль античных философов и трагиков, джайнистов, представителей шести классических индийских даршан. Все это Ясперс и обозначил как "Осевое время".
Оно знаменовало прорыв сознания за пределы, очерченные географическими, культурными, этническими и временными границами. В самом деле, ведь даже и в наши дни христианство и ислам, дальневосточные учения и большинство секулярных доктрин, так или иначе, остаются генетически связанными с материнским лоном "Осевого времени". Мы найдем в нем монотеизм и материализм, отрешенный мистицизм и поиск справедливого общественного порядка, эстетические идеи и нравственные кодексы. Вопрос в том, следует ли рассматривать это лоно просто как памятник минувшего или же признать в нем резервуар живой духовности, необходимой для современного мира. Кроме того, важно определить, насколько универсально наследие "Осевого времени", не содержит ли оно ценности, способные питать лишь локальные потоки культур.
Отвечая на эти вопросы, Ясперс утверждал как действенность прошлого для наших дней, так и вселенскую тенденцию, заложенную в "Осевом времени".
Следует оговориться, что, когда философ выдвигал на первое место в истории духовную сферу, он отнюдь не суживал и не обеднял проблему. Каковы бы ни были социально-экономические корреляты "Осевого времени", его духовное богатство относится к тому измерению человеческого бытия, которое составляет самое ядро Читать далее...

ОТРЫВКИ И РАЗНЫЕ МЫСЛИ

101. Гипотеза о человеке-животном – говорю: гипотеза, ибо такого человека никто никогда не видел, ибо он, родившись среди себе подобных, ни минуты не может оставаться таким, каким явился на свет, – гипотеза эта, повторяю, очень полезна для научной патологии и для философической гигиены. Но что делать с ней философии в настоящем смысле слова? Когда философия этим занимается, то из философии человека она превращается в философию животного и становится уже тем отделом естественной истории, который изучает нравы животных, главой о человеке в зоологии .
102 . Народ русский, народ певучий, а не говорящий. В одной громогласной русской песне заключается более русской жизни, нежели как в целой кипе русских летописей .
103 . Предложите *** основать премию за то, чтобы найти идею, родившуюся в России .
104. Пусть мне скажут, что создала золотая середина или чему она помогла расцвести. В этом весь вопрос.
105. Вы хотите создать славянский мир: почему бы татарам не попытаться в свою очередь создать мир татарский? Сравните прошлые судьбы двух этих рас и вы убедитесь, что у татар больше шансов на успех, чем у вас. Они себя зарекомендовали как завоеватели, как основатели. Магометанство изжило себя, это правда, и пока они будут магометанами, они не смогут с блеском снова появиться на мировой арене, но пусть они в один прекрасный день обратятся в христианство – и вы увидите! Странное будущее, ожидающее вселенную, – полумир славянский и полумир татарский. Пан-славизм и пан-татаризм; вот отныне две руководящие идеи человечества. Надо признать, что эта система удивительно упрощает движение вперед человеческого общества .
106. Говорят про Россию, что она не принадлежит ни к Европе, ни к Азии, что это особый мир . Пусть будет так. Но надо еще доказать, что человечество, помимо двух сторон, определяемых словами – запад и восток, имеет еще и третью сторону.
107. Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать.
108. Русский либерал – бессмысленная мошка, толкущаяся в солнечном луче; солнце это – солнце запада .
109. За каждым предметом в природе имеется нечто, что вкладывается в него нашим умом или нашим воображением; это и есть невидимое, что художник должен воплотить в своем произведении , ибо это именно нас трогает, нас волнует, а вовсе не сам предмет, нами созерцаемый.
110. Горе народу, которого рабство не смогло унизить, – он создан быть рабом.
111. Граф де Местр говорил: «Преувеличение есть правда честных людей» , т.е. людей с убеждениями, потому что честный человек не может не иметь их.
112. Недоброжелательство смертельно для красноречия, если только оно не вызывает негодования или презрения.
113. Есть лица, на которых написано «нет»; человек с убеждениями инстинктивно от них отворачивается.
114. Есть натуры, лишенные способности утверждать что-либо, которые боятся произнести роковое «да», как молодая девушка, брошенная неумолимою волей родителей в объятия ненавистного человека.
115. Слово звучит лишь в отзывчивой среде.
116. Слово – цветок, который распускается лишь в сочувственной атмосфере.
117. Люди, всегда красно говорящие, никогда не бывают красноречивыми.
118. Есть глупцы столь бесплодные, что и солнце гения не в силах сделать их плодовитыми.
119. Есть умы столь лживые, что даже истина, высказанная ими, становится ложью.
120. Болезнь одна лишь заразительна, здоровье – нет; то же самое с заблуждением и истиной. Вот почему заблуждения распространяются быстро, а истина так медленно .
121. Бог создал красоту, чтобы помочь нам понять его .
122. Очевидно, что в тот день, когда Бог предоставил человеку свободу воли, Он отказался от части своего владычества в мире и предоставил место этому новому началу в мировом порядке; вот почему можно и должно беспрестанно взывать к нему о пришествии царствия его на земле, т.е. о том, чтобы он соблаговолил восстановить порядок вещей, господствовавший в мире, пока злоупотребление человеческой свободой еще не ввело в него зло. Но просить его, как этого требуют некоторые из наших учителей, чтобы царство его наступило на небе, бессмысленно, потому что там царство его никогда не прерывалось, так как мы знаем, что умы, по своей природе предназначенные обитать на небе, которые ослушались Бога, были оттуда изгнаны, прочие же, просветленные неизъяснимым светом, там сияющим, никогда не злоупотребляли своей свободой и шествовали всегда по божьим путям. Надо еще сказать, что если бы указанная система была верна, пока не настало царство Бога, он не царствует нигде, ни на земле, ни на небе. Мы хотели бы верить, что это следствие не было утрачено сторонниками этого учения.
123. Благо, привнесенное христианством, утверждают еще наши «учителя», если оно и воспоследовало, вовсе не должно было произойти, а явилось чисто случайно; христианство должно было воздействовать на личность: до общества и всего рода человеческого ему нет дела. Человечество, по их мнению, шествует к Читать далее...

I. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ


Кто хочет преуспеть, должен верно ставить предварительные вопросы.

Аристотель. Метафизика, II (III) I


За всю мою жизнь я встретил только одного человека, который говорил, что видел привидение. Интересно тут то, что он (точнее - она) как не верил, так и не верит в бессмертие души. Она считает, что ей померещилось или у нее что-то с нервами. Наверное, так оно и есть.

Видеть - одно, верить - другое.

Именно поэтому опыт не скажет нам, бывают ли чудеса. Все то вокруг нас, что называется чудом, воспринимают органы наших чувств - мы видим, слышим, ощущаем, обоняем, чувствуем на вкус, а чувства эти могут ошибаться.

Если случилось что-то сверхъестественное, мы не всегда вправе считать, что пали жертвой иллюзии.

Если вы придерживаетесь философии, исключающей чудеса, вы непременно так и скажете. Мы выносим из опыта то, что нам позволит наша философия; и потому бессмысленно к нему апеллировать, пока мы не решили философских вопросов.

Еще меньше может нам дать история. Многим кажется, что мы установим, бывали чудеса или нет, изучая свидетельства "по законам исторического исследования".

Но мы и законов этих не установим, пока не решим, возможны ли чудеса, а если возможны, насколько вероятны. Если они невозможны, никакие свидетельства не убедят нас. Если они возможны, но чрезвычайно мало вероятны, нас убедит лишь математически доказанное свидетельство. История таких свидетельств не дает.

Если же чудеса возможны, свидетельства вполне могут убедить нас, что многие из них бывали. Итак, история тоже зависит от философии, которой мы придерживались до того, как обратились к источникам. И здесь сперва надо поставить философский вопрос.

Вот пример того, что бывает, когда мы, минуя философию, обращаемся к истории. В одном популярном комментарии к Библии вы найдете споры о том, когда написано четвертое Евангелие.

Автор полагает, что оно написано после казни Петра, потому что Христос эту казнь предсказывает; а книга "не может быть написана до событий, о которых в ней говорится". Не может, конечно, если предсказаний не бывает. Если же они бывают, довод этот нелеп.

Но автор даже не поставил такого вопроса. Он считает несомненным (пусть подсознательно), что их нет. Возможно, он прав; однако не история помогла ему это открыть. Он просто привнес свое неверие в исторический труд. Тем самым, труд его совершенно бесполезен для тех, кому нужно знать, бывают ли предсказания.

Я задумал эту книгу как введение к историческому исследованию. Сам я не историк и не стану исследовать свидетельства о христианских чудесах; но я хотел бы подготовить к этому читателя. Бессмысленно обращаться к текстам, пока мы ничего не думаем о возможности и вероятности чудес. Те, кто в чудеса не верит, тратят зря время, глядя в тексты, - можно сказать заранее, что они там найдут.


II. ПРИРОДОВЕР И ЕГО ПРОТИВНИК

- Быть не может! - воскликнул мс-с Снип. - Неужели где-то живут на земле?

- Я лично не слышал, чтобы где-нибудь жили под землей, - отвечал Том, - пока не попал в Страну великанов.

- Попали в страну великанов? - удивилась м-сс Снип. - А разве не всюду Страна Великанов?

Роланд Квиз. Страна Великанов, гл.XXXII


Под чудом я понимаю вмешательство в природу внеприродной, т. е. сверхъестественной силы*.

Если кроме природы нет ничего, чудо невозможно. Многие так и думают; их я назову природоверами. Другие полагают, что природа - еще не все. Первый наш вопрос - кто из них прав. Тут и возникает первая трудность.

Прежде чем начать спор, нужно определить, конечно, что такое природа. К несчастью, определить это почти невозможно. Природоверы считают, что кроме природы ничего нет, и потому слово "природа" означает для них "все", "все на свете", "все, что есть".

Если мы понимаем под природой это - конечно, ничего другого нет; вопрос остается не поставленным, и спорить не о чем. Другие понимают под природой то, что мы воспринимаем нашими чувствами; но и этого мало, ибо мы не воспринимаем чувствами эмоций, а они, без сомнения, природны. Чтобы избежать этой западни и решить, о чем же спорят на деле природовер и его противник, попробуем подойти к вопросу кружным путем. Синонимом "природного" признаем слово "естественный".

Рассмотрим пять фраз:

1) В естественном своем виде собака полна блох;

2) Будь поестественней, что ты ломаешься!

3) Здесь все так естественно, трава, цветы, ни асфальта, ни рельсов;

4) Это у вас естественный цвет волос?

5) Не надо бы мне ее целовать, но это было так естественно.

Общее значение обнаружить нетрудно. Естественный цвет - тот, который возник сам по себе, без краски. Собака - в естественном виде, пока ее никто не выкупал. Место, где растут трава и цветы, не тронуто никем. Естественное поведение и естественный поцелуй - такие, какие нам свойственны, если не вмешается нравственность или осторожность.

Итак, "естественное", "природное" - то, что происходит само по себе; то, над чем не надо трудиться; то, что бывает, если мы Читать далее...

Клайв Льюис
ЧУДО


Сесилу и Дафне Харвуд


Среди холмов метеорит

лежит, затянутый травой.

Источит дождь, избороздит

и ветер выветрит его.

Так заберет в себя Земля

пришельца дальнего в свой час,

и пепел звездного огня

так станет кем-нибудь из нас.

А что тут странного, когда

приют блуждающим светилам - Земля'?

Ведь и сама она была космическою пылью.

Она с небес спустилась вниз,

сойдя с одной из тех комет,

что мимо Солнца пронеслись,

приняв его огонь и свет.

И если капли все кропят

сухой суглинок - что ж такого?

Они как жизнь тому назад -

потоки ливня золотого.




I. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ


Кто хочет преуспеть, должен верно ставить предварительные вопросы.

Аристотель. Метафизика, II (III) I


За всю мою жизнь я встретил только одного человека, который говорил, что видел привидение. Интересно тут то, что он (точнее - она) как не верил, так и не верит в бессмертие души. Она считает, что ей померещилось или у нее что-то с нервами. Наверное, так оно и есть. Видеть - одно, верить - другое.

Именно поэтому опыт не скажет нам, бывают ли чудеса. Все то вокруг нас, что называется чудом, воспринимают органы наших чувств - мы видим, слышим, ощущаем, обоняем, чувствуем на вкус, а чувства эти могут ошибаться. Если случилось что-то сверхъестественное, мы не всегда вправе считать, что пали жертвой иллюзии. Если вы придерживаетесь философии, исключающей чудеса, вы непременно так и скажете. Мы выносим из опыта то, что нам позволит наша философия; и потому бессмысленно к нему апеллировать, пока мы не решили философских вопросов.

Еще меньше может нам дать история. Многим кажется, что мы установим, бывали чудеса или нет, изучая свидетельства "по законам исторического исследования". Но мы и законов этих не установим, пока не решим, возможны ли чудеса, а если возможны, насколько вероятны. Если они невозможны, никакие свидетельства не убедят нас. Если они возможны, но чрезвычайно мало вероятны, нас убедит лишь математически доказанное свидетельство. История таких свидетельств не дает. Если же чудеса возможны, свидетельства вполне могут убедить нас, что многие из них бывали. Итак, история тоже зависит от философии, которой мы придерживались до того, как обратились к источникам. И здесь сперва надо поставить философский вопрос.

Вот пример того, что бывает, когда мы, минуя философию, обращаемся к истории. В одном популярном комментарии к Библии вы найдете споры о том, когда написано четвертое Евангелие. Автор полагает, что оно написано после казни Петра, потому что Христос эту казнь предсказывает; а книга "не может быть написана до событий, о которых в ней говорится". Не может, конечно, если предсказаний не бывает. Если же они бывают, довод этот нелеп. Но автор даже не поставил такого вопроса. Он считает несомненным (пусть подсознательно), что их нет. Возможно, он прав; однако не история помогла ему это открыть. Он просто привнес свое неверие в исторический труд. Тем самым, труд его совершенно бесполезен для тех, кому нужно знать, бывают ли предсказания.

Я задумал эту книгу как введение к историческому исследованию. Сам я не историк и не стану исследовать свидетельства о христианских чудесах; но я хотел бы подготовить к этому читателя. Бессмысленно обращаться к текстам, пока мы ничего не думаем о возможности и вероятности чудес. Те, кто в чудеса не верит, тратят зря время, глядя в тексты, - можно сказать заранее, что они там найдут.


II. ПРИРОДОВЕР И ЕГО ПРОТИВНИК

- Быть не может! - воскликнул мс-с Снип. - Неужели где-то живут на земле?

- Я лично не слышал, чтобы где-нибудь жили под землей, - отвечал Том, - пока не попал в Страну великанов.

- Попали в страну великанов? - удивилась м-сс Снип. - А разве не всюду Страна Великанов?

Роланд Квиз. Страна Великанов, гл.XXXII


Под чудом я понимаю вмешательство в природу внеприродной, т. е. сверхъестественной силы*. Если кроме природы нет ничего, чудо невозможно. Многие так и думают; их я назову природоверами. Другие полагают, что природа - еще не все. Первый наш вопрос - кто из них прав. Тут и возникает первая трудность.

Прежде чем начать спор, нужно определить, конечно, что такое природа. К несчастью, определить это почти невозможно. Природоверы считают, что кроме природы ничего нет, и потому слово "природа" означает для них "все", "все на свете", "все, что есть". Если мы понимаем под природой это - конечно, ничего другого нет; вопрос остается не поставленным, и спорить не о чем. Другие понимают под природой то, что мы воспринимаем нашими чувствами; но и этого мало, ибо мы не воспринимаем чувствами эмоций, а они, без сомнения, природны. Чтобы избежать этой западни и решить, о чем же спорят на деле природовер и его противник, попробуем подойти к вопросу кружным путем. Синонимом "природного" признаем слово "естественный".

Рассмотрим пять фраз: 1) В естественном своем виде собака полна блох; 2) Будь поестественней, что ты ломаешься! 3) Здесь все так естественно, трава, цветы, ни асфальта, ни Читать далее...

Это цитата сообщения Путь_к_Богу Оригинальное сообщение

Без заголовка

Клайв Льюис
ЧУДО


Сесилу и Дафне Харвуд


Среди холмов метеорит

лежит, затянутый травой.

Источит дождь, избороздит

и ветер выветрит его.

Так заберет в себя Земля

пришельца дальнего в свой час,

и пепел звездного огня

так станет кем-нибудь из нас.

А что тут странного, когда

приют блуждающим светилам - Земля'?

Ведь и сама она была космическою пылью.

Она с небес спустилась вниз,

сойдя с одной из тех комет,

что мимо Солнца пронеслись,

приняв его огонь и свет.

И если капли все кропят

сухой суглинок - что ж такого?

Они как жизнь тому назад -

потоки ливня золотого.




I. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ


Кто хочет преуспеть, должен верно ставить предварительные вопросы.

Аристотель. Метафизика, II (III) I


За всю мою жизнь я встретил только одного человека, который говорил, что видел привидение. Интересно тут то, что он (точнее - она) как не верил, так и не верит в бессмертие души. Она считает, что ей померещилось или у нее что-то с нервами. Наверное, так оно и есть. Видеть - одно, верить - другое.

Именно поэтому опыт не скажет нам, бывают ли чудеса. Все то вокруг нас, что называется чудом, воспринимают органы наших чувств - мы видим, слышим, ощущаем, обоняем, чувствуем на вкус, а чувства эти могут ошибаться. Если случилось что-то сверхъестественное, мы не всегда вправе считать, что пали жертвой иллюзии. Если вы придерживаетесь философии, исключающей чудеса, вы непременно так и скажете. Мы выносим из опыта то, что нам позволит наша философия; и потому бессмысленно к нему апеллировать, пока мы не решили философских вопросов.

Еще меньше может нам дать история. Многим кажется, что мы установим, бывали чудеса или нет, изучая свидетельства "по законам исторического исследования". Но мы и законов этих не установим, пока не решим, возможны ли чудеса, а если возможны, насколько вероятны. Если они невозможны, никакие свидетельства не убедят нас. Если они возможны, но чрезвычайно мало вероятны, нас убедит лишь математически доказанное свидетельство. История таких свидетельств не дает. Если же чудеса возможны, свидетельства вполне могут убедить нас, что многие из них бывали. Итак, история тоже зависит от философии, которой мы придерживались до того, как обратились к источникам. И здесь сперва надо поставить философский вопрос.

Вот пример того, что бывает, когда мы, минуя философию, обращаемся к истории. В одном популярном комментарии к Библии вы найдете споры о том, когда написано четвертое Евангелие. Автор полагает, что оно написано после казни Петра, потому что Христос эту казнь предсказывает; а книга "не может быть написана до событий, о которых в ней говорится". Не может, конечно, если предсказаний не бывает. Если же они бывают, довод этот нелеп. Но автор даже не поставил такого вопроса. Он считает несомненным (пусть подсознательно), что их нет. Возможно, он прав; однако не история помогла ему это открыть. Он просто привнес свое неверие в исторический труд. Тем самым, труд его совершенно бесполезен для тех, кому нужно знать, бывают ли предсказания.

Я задумал эту книгу как введение к историческому исследованию. Сам я не историк и не стану исследовать свидетельства о христианских чудесах; но я хотел бы подготовить к этому читателя. Бессмысленно обращаться к текстам, пока мы ничего не думаем о возможности и вероятности чудес. Те, кто в чудеса не верит, тратят зря время, глядя в тексты, - можно сказать заранее, что они там найдут.


II. ПРИРОДОВЕР И ЕГО ПРОТИВНИК

- Быть не может! - воскликнул мс-с Снип. - Неужели где-то живут на земле?

- Я лично не слышал, чтобы где-нибудь жили под землей, - отвечал Том, - пока не попал в Страну великанов.

- Попали в страну великанов? - удивилась м-сс Снип. - А разве не всюду Страна Великанов?

Роланд Квиз. Страна Великанов, гл.XXXII


Под чудом я понимаю вмешательство в природу внеприродной, т. е. сверхъестественной силы*. Если кроме природы нет ничего, чудо невозможно. Многие так и думают; их я назову природоверами. Другие полагают, что природа - еще не все. Первый наш вопрос - кто из них прав. Тут и возникает первая трудность.

Прежде чем начать спор, нужно определить, конечно, что такое природа. К несчастью, определить это почти невозможно. Природоверы считают, что кроме природы ничего нет, и потому слово "природа" означает для них "все", "все на свете", "все, что есть". Если мы понимаем под природой это - конечно, ничего другого нет; вопрос остается не поставленным, и спорить не о чем. Другие понимают под природой то, что мы воспринимаем нашими чувствами; но и этого мало, ибо мы не воспринимаем чувствами эмоций, а они, без сомнения, природны. Чтобы избежать этой западни и решить, о чем же спорят на деле природовер и его противник, попробуем подойти к вопросу кружным путем. Синонимом "природного" признаем слово "естественный".

Рассмотрим пять фраз: 1) В естественном своем виде собака полна блох; 2) Будь поестественней, что ты ломаешься! 3) Здесь все так Читать далее...

Это цитата сообщения Путь_к_Богу Оригинальное сообщение

Чудеса (Я. Кротов)

Виталий Гинзбург: "Чудом по определению называется то, что противоречит научным данным". А Виталием Гинзбургом называется то, что не Яков Кротов! Я люблю мир, в котором есть Виталий Гинзбург, но я сойду с ума в мире, где все, кроме меня - Виталий Гинзбург. Если чудо - то, что противоречит научным данным, то чудес многовато будет даже для ханжей. Ведь научные данные всегда - выжимка из мира, а не мир.

Понятие "чуда" появилось за много тысячелетий до появления науки, и уже поэтому никакого определения чуда с точки зрения науки быть не может.

Самое древнее представление о чуде (кстати, вовсе не "определение" в современном смысле слова) есть "необычное". Обычно лягушки с неба не падают. Это определение очень точно определяет прикладное значение чуда для человека, который с ним столкнулся. Чудо как необычное есть нечто, что не согласуется с предыдущим опытом человека. Понятно, что отождествлять свой опыт с наукой, - ненаучно. Когда человек узнаёт, что лягушки с неба падают если не часто, то довольно регулярно - со смерчами - он не вычёркивает то, древнеегипетское лягушкопадание, из списка чудес. Человек подымает планку, которую надо преодолеть Богу, если Тот хочет что-то сообщить через чудо. Если излечение истерии из категории чудес переходит в категорию рядового врачебного действия, сфера чудесного не сужается, а подымается.

Человек, который отождествляет чудесное со сверхъестественным, плохо знает Бога, действующего и через естественное. Но учёный, который отождествляет естественное с "научным", забыл, что такое наука.

Человек начинает религиозный путь, усматривая чудо в лягушках, падающих с неба, и заканчивает религиозный путь, усматривая чудо в человеке, подымающемся на небо. Речь вовсе не о вознесении Христа. Когда Иисус исцелил слепого, это было чудо, а когда Иисус воскрес - это не чудо. Христианство начинается именно там, где человек верует, что воскресение Христово - естественно, а не сверхъестественно, ибо Богу естественно не умирать. Естественно ли умирать человеку? Наука скажет: "Не знаю", ибо наука не знает и не может знать, что такое "естество человека". "Естество" - понятие философское, а не научное. Учёный же может сказать: "Да, естественно", но учёный скажет не потому, что он учёный, а потому что он - человек, склонный принимать обычное за естественное. То есть, склонный ошибаться.

Чудо вознесения человека совершается не тогда, когда его отправляют на орбиту, а когда его обнимают, приковывая к земле. Любовь - вот главное чудо в самом строгом смысле слова. Любовь "противоречит научным данным", для которых есть лишь статистика браков и разводов, совокупность биохимических и психологических процессов и т.п. Тем не менее, философски подкованный учёный остережётся говорить, что любви не существует, даже если он её ни разу не испытывал.

Чудо любви отрицает не наука, чудо любви отрицает цинизм.

Вере и противостоит не наука, а цинизм - особенно в России, где цинизм правит и религией, и наукой.

В современной Церкви мало найдётся супружеских пар, которые реально прожили в целомудренной любви от начала, не разлучаясь. Современная Церковь поэтому преуспела в искусстве делать бывшее небывшим, признавать брак с атеистом не браком, развод - в ничто и т.п. На первое место выходит монашество - как будто бегство от брака что-либо доказывает о браке. Увы, в современной Церкви так же мало чуда любви, как и древней. Но есть и хорошая новость: отрицающий чудо Гинзбург живёт в чуде любви - первой, единственной и вечной - более шести десятков лет. Сам Гинзбург и есть главное чудо. И это лучшее доказательство того, что наука и чудо не отрицают друг друга.

*

Вера в чудо вторична по отношению к вере в Бога, как само чудо вторично по отношению к Богу. Вообще, "верить в чудо" - странное для верующего выражение. Верующий верует в Бога, а чудо с ним просто случается, как случается зубная боль или выигрыш в лотерею. Было бы странно веровать в зубную боль, тем более в лотерею. Знание того, что где Бог, там и чудо, есть именно знание - самодостаточное как учебник, который лежит на столе и молчит. Когда же верующий только и делает, что говорит о чудесах, он похож на ученика, который читает учебнику однокласснику. Кто его просит?! Кто его будет слушать?! Никто. А если кто и послушает, будет лишь хуже, вместо одного ханжи появятся двое. Вера в чудо вытеснит веру в Бога и, что самое печальное, она вытеснит любовь к человеку. Вера в чудо именно как вера побуждает игнорировать зло и страдания, помнить лишь чудеса. Такой человек может пройти войну и помнить лишь то, что он выжил благодаря веренице чудес, но забыть, что погибли миллионы людей, погибли его дети и родители. Такая вера в чудо есть разновидность эгоизма.

*

Господь может всё. Именно поэтому так режет ухо, когда Его просят обо всём - чтобы мучающийся на смертном одре друг умер на пару дней попозже, а то сейчас дела и некогда к нему забежать... чтобы собачка выздоровела... чтобы Читать далее...

Это цитата сообщения Путь_к_Богу Оригинальное сообщение

Воскресение Иисуса, прустая могила

В том историко-богословском контексте, в котором возникло убеждение в Воскресении Иисуса, определенные предпосылки этой веры существовали изначально: Иисус был подлинным Мессией и Его Воскресение означало начало эсхатологического воскресения, хотя определенный промежуток времени отделяет Воскресение Иисуса от воскресения верующих (1 Кор 15:20-28).

Евангелия подтверждают Воскресение, рассказывая как о пустой гробнице, так и о явлениях воскресшего Христа (в совокупности не менее семи раз). История о пустой гробнице ставится на первое место, но значение этого эпизода открывается лишь позднее, когда посмертное существование Иисуса подтверждается ангельскими вестниками и/или явлениями самого Христа. В свете божественного откровения проясняется тайна (или неверное понимание) пустой гробницы, поскольку господствующее иудейское представление о воскресении требовало, чтобы земное тело Иисуса преобразилось в прославленное тело, в результате чего гробница и осталась пустой. Итак, Евангелия в целом свидетельствуют о множестве совершенных Иисусом чудес, и помимо прочего поразительные чудеса сопутствовали началу и концу Его земной жизни. Хотя эта картина не подлежит научной проверке, мы располагаем достаточным количеством доказательств, побуждающим интеллектуально честного исследователя всерьез воспринять веру христиан в личность Иисуса-Мессии и увидеть в Нем и Его служении воплощение Царства Божьего, предвещавшегося иудейской апокалиптикой. Для верующих подобное выражение царственной и Благой власти Господа служит постоянным напоминанием о Божьей власти, укрепляющей борющуюся Церковь в ее немощах и обещающей вечную славу Церкви торжествующей.

Это цитата сообщения Путь_к_Богу Оригинальное сообщение

Чудеса во время служения Христа

Почти все исследователи признают, что Иисус видел непосредственную связь между совершаемыми Им чудесами и провозглашаемым Им наступлением Царства Божьего (см. Царство Божье/Царство Небесное). С точки зрения сторонников «осуществляемой эсхатологии», Иисус рассматривал свои чудеса как знамение того, что Царство Божье уже наступает, полагая конец нынешней эре. Додд, главный сторонник теории «реализовавшейся эсхатологии», на основании собственной интерпретации Мф 12:28 и Лк 11:20 утверждал, что Иисус рассматривал свои чудеса как непосредственное свидетельство Царства Божьего, уже вполне присутствующего в Его служении. Однако, по мнению других ученых, Иисус, совершая чудеса, полагал, что в Его служении возвещается наступление Царства Божьего, и при этом чудеса должны были послужить знамением космического обновления, сопутствующего грядущему наступлению Царства.

Связью между чудесами Иисуса и Его вестью о приближении Царства можно объяснить практически все чудеса, приписываемые Ему Евангелиями. Согласно Исаии, в грядущую эру спасения («Царство Божье» на языке апокалиптики) глухие обретут слух, слепые -зрение, хромые смогут ходить, а немые - петь (29:18-19; 35:5-6; 61:1). Помимо этого и ВЗ и межзаветная апокалиптика* утверждают, что «грядущий век» подразумевает воскрешение умерших (Ис 26:19; Дан 12:1-3). Хотя в ВЗ мало говорится о бесах и экзорцизме, некоторые неканонические апокалиптические авторы ожидали, что приближение Царства будет означать конец для сатаны и его приспешников (1 Ен 10:11-15; 54-55; 11Qmelch; Зав Лев 18:12; Зав Моис 10:1-2; ср. Мф 12:28; Лк 11:20).

Можно предположить эсхатологическое (апокалиптическое) основание даже для так называемых природных чудес (см. Апокалиптический). Все три чуда с пищей (насыщение 5 тысяч и 4 тысяч, превращение воды в вино в Кане) предвещают мессианский пир (Ис 25:6-9; 2 Ап Вар 29:4; Мф 8:11 пар.), отличающийся изобилием хлеба* - эсхатологический эквивалент чуда с манной (2 Ап Вар 29:7-8; ср. Ин 6:4, 14, 30-31; Откр 2:17) - и вина* (2 Ап Вар 29:5-6). Два чуда спасения, успокоение волн и хождение Иисуса по воде, получают значение при сопоставлении с утверждением о господстве Яхве над морем, прозвучавшем уже в акте творения (Иов 26:12-13; Пс 74:12-15) и во время Исхода (Пс 77:16-20) и подкрепляемом на Страшном суде (Ис 27:1; ср. Откр 21:1). Апокалиптика также ожидала Божьего суда* над врагами Господа, и поэтому возникает соблазн увидеть в проклятии бесплодной смоковнице притчу* в действии о гибели, грозящей Израилю, если он не совершит покаяния* (ср. Мк 11:13; Мих 7:1-6; Иер 8:13). Даже чудесные явления в момент Крещения и Преображения Иисуса попадают в сферу апокалиптики, поскольку: 1) апокалиптическая литература часто прибегала к видениям как к способу передать откровение и 2) оба видения имеют эсхатологическое содержание.

Однако чудеса Иисуса не только связаны с провозглашением приближающегося Царства - они также утверждают личность Иисуса как эсхатологического орудия Бога, Мессии (см. Христос). Правда, было бы сложно указать дохристианские тексты, в которых Мессия выступал и в качестве чудотворца, однако многие доказательства подтверждают, что к I веку н.э. по крайней мере часть иудеев рассматривала Моисея и спасительные события эры Исхода как прототип Мессии и спасительных событий Его царствования. Этой типологией, по-видимому, обусловлен и пророческий знак Иосифу (см. Революционные движения), и реакция толпы в Ин 6:14-15, поведение лжехристов, описанное в Мк 13:21-22 и пар., и описание чудес Мессии из рода Давидова в 3 Ездр 13:32, 50. Одно мы можем утверждать наверное: не позднее момента написания Деян - а возможно, гораздо раньше - Иисус воспринимался в качестве предсказанного пророка, подобного Моисею (Втор 18:15, 18 ср. Деян 3:22-23; 7:37) и Его чудеса воспринимались как «знамения», типологически сходные с теми, которые совершал Моисей (Деян 2:22; см. Пророки, пророчество).

Другие факторы также способствуют христологическому пониманию чудес Иисуса: 1) они обнаруживают черты, ожидаемые от Мессии-пастыря (см. Пастырь и овцы), то есть сострадание и милосердие* (в особенности подчеркиваемые Матфеем); 2) они свидетельствуют о благоволении Господа к Иисусу и о Его служении, в силу глубоко укоренившегося в Писаниях принципа, что чудеса, совершаемые в осуществление Божьего замысла, подтверждают правоспособность человека, выступающего в роли орудия Божьего; и 3) независимо от состава дохристианских мессианских ожиданий утверждение и повторение рассказов о чудесах становится неизбежным в свете понятного желания ранних христиан прославить своего Мессию.

Это цитата сообщения Путь_к_Богу Оригинальное сообщение

Чудеса в рассказах о Рождестве

При всех различиях между повествованиями о Рождестве у Матфея и Луки их сходство заключается в том, что рождение Иисуса описано в обрамлении чудес. В целом ангелофании подчеркивают важность рождения Иисуса для истории спасения. Пять сновидений и явлений ангелов у Матфея раскрывают способность Бога осуществить свой спасительный замысел, о котором пророчествует Писание, вопреки историческим проблемам и проискам Ирода. В особенности сцена с ангелом, предвещающим рождение Иисуса (Иосифу - у Матфея и Марии - у Луки), вполне уместна, когда речь идет о мессианском потомке Давида. Ангелы и в прошлом предвещали рождение важнейших персонажей - Исаака, Моисея (напр., Иосиф Флавий Древн 2.210-216), Самсона.

Рождественская звезда, о которой сообщает Матфей, согласно пророчеству Числ 24:17, знаменует рождение «Величайшего сына царя Давида» (ср., напр., 4Qtestim 12-13). Согласно Ки (Кее), знамения, помещаемые Матфеем в рассказы о рождении и смерти Иисуса, следует интерпретировать в свете римской исторической традиции, в которой подобные знамения свидетельствовали, что божество управляет историей, в частности, возвышением и падением императоров. Появление звезды подтверждало развертывание Божьего замысла в истории, средоточием которого является Иисус-Царь.

Девственное зачатие, как и ангелофании и появление звезды, возвеличивают Иисуса, соединяя его с ветхозаветной историей и чаяниями. Некоторые ключевые фигуры в истории Израиля (напр., Исаак, Иосиф, Самсон, Самуил) были рождены бесплодными женщинами, получившими благословение Бога. С другой стороны, ни один из этих героев не был рожден девственницей. Браун (Brown) обратил внимание на «параллелизм с градацией» между рождением Иоанна и рождением Иисуса в повествовании Луки. Столь уникальное рождение соответствует эсхатологическому всемогуществу Бога, которое можно лишь принимать со смирением и почтением. В определенные моменты это чудесное зачатие рассматривается как исполнение пророчества Исаии 7:14 (Мф 1:22-23; аллюзия в Лк 16:26-31) - обещания, данного «дому Давида» и связанного с титулом Сына Божьего (Лк 1:35).

Это цитата сообщения Путь_к_Богу Оригинальное сообщение

Надо обуздывать свой язык

A. ЯЗЫК ОБЛАДАЕТ СИЛОЙ...
1. Им трудно управлять
a. В нем есть сила управлять всем телом - Иа 3:2-5

"Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело" (Иаков 3:2)

"Так и язык - небольшой член, но много делает. Посмотри, ебольшой огонь, как много вещества сжигает" (Иаков 3:5)

b. Он истинно отражает внутреннего человека

" Порождения ехиднины! как вы можете говорить доброе, будучи злы? Ибо от избытка сердца говорят уста. Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе; а злой человек из злого сокровища выносит злое" (Мт 12:34-35)

2. Он может делать и доброе, и злое

a. Он может отвратить гнев и уничтожить злобу

" Кроткий ответ отвращает гнев, а оскорбительное словол возбуждает ярость" (Пр 15:1)

b. Мудро использовать знание и отказаться от глупости

" Язык мудрых сообщает добрые знания, а уста глупых изрыгают глупость" (Пр 15:2)

c. Быть деревом жизни или сокрушителем духов

" Кроткий язык - древо жизни, но необузданный - сокрушение духа " (Пр 15:4)

B. ПРЕИМУЩЕСТВО ОГРАНИЧЕНИЙ...
1. Избегайте греха
"При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои, - разумен" Пр. 10:19

2. Не беспокойся
" Кто хранит уста свои и язык свой, тот хранит от бед душу свою" (Пр. 21:23)

3. Делайте так, чтобы оказаться мудрыми -
"Разумный воздержан в словах своих, и благоразумный хладнокровен. И глупец, когда молчит, ожет показаться мудрым, и затворяющий уста свои - благоразумным" Пр. 17:27-28

4. Неуправляемый язык может разрушить дружбу
a. Плохо выбранные слова, бездумные и опрометчивые слова
b. Может сделать врагами даже ближайших друзей - Пс. 54:12-14

C. КАК МЫ ДОЛЖНЫ ИСПОЛЬЗОВАТЬ СВОЙ ЯЗЫК...?
1. Для добра наши слова могут быть:
a. Сладкими для души - Пр. 16:24
b. Чем-то прекрасным, как золотые яблоки - Пр. 25:11
2. Если для зла, то берегитесь:
a. Мы будем судимы по нашим делам - Мт. 12:36-37
b. Мы оскверним наше тело и нашу дружбу - Иа 3:6

Ф.Д.Е. Шлейермахер1
ГЕРМЕНЕВТИКА2

1. Герменевтика как искусство понимания еще не существует в общем виде, а существует лишь несколько специальных герменевтика.

1) Имеется в виду только искусство понимания, а не искусство изложения понятого. Последнее является специальной частью искусства говорить и писать, зависящей от общих принципов.

2) Но также не только понимания трудных мест на чужом языке. Наоборот, знакомство с предметом и языком предполагается.

Если есть то и другое, то места становятся трудными потому, что не поняты и более легкие.

Только понимание по правилам искусства постоянно сопровождает речь и письмо.

3) Обычно считают, что в отношении общих принципов можно положиться на здравый человеческий рассудок.

Но тогда в отношении особенных принципов можно положиться на здравое чувство.

Дополнения3: 1. Герменевтика и критика похожи друг на друга настолько, что осуществление одной предполагает осуществление другой.

В обеих отношение к автору является общим и многообразным.

Герменевтика по праву предполагается потому, что она необходима и там, где критика почти никогда не осуществляется; вообще потому, что от критики можно отказаться, а от герменевтики нет.

Герменевтическая задача все время возникает заново.

2. Специальная герменевтика как по виду, так и по языку все еще является агрегатом наблюдений, не удовлетворяя научным требованиям.

Осуществлять понимание сначала без осознания его и лишь в отдельных случаях прибегать к правилам — это также неодинаковая процедура.

Необходимо соединить обе эти точки зрения, если невозможно отказаться ни от одной из них. Это происходит посредством двойственного опыта.

1) Даже там, где мы полагаем, что можем действовать самым безыскусным образом, часто возникают неожиданные затруднения, основа разрешения которых может находиться лишь в предшествующем понимании.

Поэтому мы всегда должны обращать внимание на то, что может стать основой устранения затруднений.

2) Если мы везде действуем по правилам искусства, то мы в конце концов приходим к их бессознательному применению, не покидая сферу искусства.

2. Очень трудно определить место общей герменевтики.

1) Одно время она вообще рассматривалась как приложение к логике; это прекратилось, когда отказались от всего прикладного в логике.

Философ как таковой не имеет никакой склонности к занятию этой теорией, ибо он редко стремится понять самого себя, но верит в необходимость быть понятым.

2) Филология в ходе нашей истории стала представлять собой нечто позитивное. Поэтому ее способ рассмотрения герменевтики также является лишь агрегатом наблюдений.

3. Так как искусство говорить и искусство понимать противостоят друг другу, а речь является лишь внешней стороной мышления, то герменевтика существует в связи с искусством мыслить и, следовательно, является философией.

Дополнение: общая герменевтика связана как с критикой, так и с грамматикой. Но так как не только сообщение знания, но и его закрепление не происходит без их троих, и в то же время всякое правильное мышление приводит к правильному говорению, — то все три непосредственно связаны также с диалектикой.

1) Противоположность искусства говорения и искусства истолкования состоит в том, что последнее зависит от композиции и предполагает ее.

Параллелизм же существует в том, что там, где речь безыскусна, никто и не нуждается в ней для понимания.

4. Речь опосредует общность мышления; этим объясняется принадлежность риторики и герменевтики друг другу и их общее отношение к диалектике.

1) Речь опосредует, конечно, и мышление отдельного человека.

Мышление осуществляется благодаря внутренней речи; поэтому речь является лишь осуществившимся мышлением.

Но там, где мыслящий считает необходимым зафиксировать мысль для самого себя, там возникает искусство речи, преобразование первоначального мышления; поэтому становится необходимым и истолкование.

2) Принадлежность друг другу герменевтики и риторики состоит в том, что любой акт понимания есть перевертывание акта речи, благодаря которому осознается, какое мышление лежало в основе речи.

3) Связь обеих с диалектикой состоит в том, что любое становление знания зависит от речи и понимания.

5. Так же, как любая речь имеет двойственное отношение к общности языка и совокупному мышлению ее инициатора, так и любое понимание состоит из двух моментов — понимания речи как извлеченной из языка и понимания ее как факта в мыслящем.

1) Любая речь предполагает данный язык.

Хотя это можно и перевернуть — не только для абсолютно первой речи, но и для всего речевого процесса, ибо язык становится действительным благодаря говорению, — но сообщение в любом случае предполагает общность языка, т.е. определенное его знание.

Если что-то возникает между непосредственной речью и сообщением, т.е. начинается искусство речи, то это основывается отчасти на опасении, что нечто в нашем употреблении языка могло бы быть чуждым для слушающего.

2) Любая Читать далее...