Если вы никогда не бывали в городе Ямске, клянусь - вы ничего не потеряли. Кто был - подтвердит.
Если же вы, каким-то чудом, все же окажетесь у одной из его границ, то с юга, перед вами откроется внушительная панорама огромной воронки - свидетельство древней марсианской бомбардировки. А с севера... Впрочем, то же самое, вам откроется и с севера, и с любой другой части этого гребаного света. Так уж сложилось.
Город Ямск, как и все города эпохи странной архитектуры - совершенно прямоугольный. И лишь одна улица, словно корявый мазок дебила, уходит по диагонали от центральной площади, в сторону психиатрической лечебницы, и течет сквозь нее дальше - в Москву.
Эта улица, носит фамилию интеллигентного революционера Вацлава Вацловича Воровского. В Ямске, едва ли найдется и пара человек, которые знают имя отчество, этой центральной улицы. К чему теперь?
Между тем, одной из подпольных кличек интеллигентного революционера Воровского, была - Жозефина. Я считаю, что это странно.
Живу я, в самом центре Ямска. Чтобы было понятней, это как жить в Москве, между Маяковкой и Кремлем. Что-то, вроде Малой Бронной, ближе к Пушкинской площади.
Только в отличие от Малой Бронной, мои окна выходят не на бутики для собак и другие заведения культуры, типа застекленной синагоги, - а на морг.
С полудня, под этими окнами, всегда многолюдно. В будни, выходные, праздники и даже в новый год, туда стекается разный народ. Я привык. Толпа под моими окнами - свидетельствует, что хоть что-то в этом изменчивом мире постоянно.
Бывает, они стоят там под проливным дождем, а бывает - под палящим солнцем. Иногда, зябко кутаются в шубы, пытаясь укрыться от колючей метели, а иногда комфортно устраиваются в тени кустарников и выпивают.
Цветочные клумбы вдоль дороги, в которых никогда не растут цветы, похожи на могильные холмики. Они отделяют пространство официальной скорби от пространства бытового пьянства. За кустами, траур проходит веселее.
Время от времени, в морг под моим окном, отправляется кто-то из моих соседей. Ничего тут не поделаешь.
Однажды, я проснулся среди ночи, от жуткой вони. Воняло мегадерьмом. Возможно, вам кажется, что всякое дерьмо воняет противно, но после войны, я в этом кое-что смыслю. Послушайте. Всякое обычное дерьмо, воняет отвратно. Но не одно обычное дерьмо не в состоянии вызвать у вас столь молниеносного рвотного позыва, как вонь мегадерьма.
Так воняет разлагающаяся плоть лишенная должного ухода и температурного режима, примерно на третьи сутки после собственной смерти. Да.
Помнится, когда я в первый раз ткнулся носом в вонь мегадерьма, меня выворачивало наизнанку, несколько часов подряд. Кишечные спазмы были так сильны, что я сам, едва не отправился к праотцам. Но в тот раз, пронесло.
В ночь, когда я проснулся, воняла моя одинокая соседка снизу. Она умерла сидя у окна с видом на морг. Вот как.
Я появился на свет в роддоме, окна которого выходили на морг. Тот самый морг, на который я смотрю из окна собственной квартиры. Я вырос в этом доме, сходил из него в школу, поступил в институт. Я ушел из него в армию и вернулся сюда же с войны. Здесь я жил со своей первой женой. Потом со второй. Потом с третьей. Я и теперь в нем живу. Один.
Все события моей жизни, так или иначе, протекали мимо морга.
Когда наступало первое сентября, я шел, размахивая пышным букетом гладиолусов, мимо скорбных лиц, с букетами из гвоздик. Когда возвращался с выпускного вечера, мятый и впервые нетрезвый, после бессонной ночи, мне пришлось продираться сквозь толпу столь же не выспавшихся и нетрезвых лиц.
Я выезжал со двора в свадебной машине, пропуская вперед, очередной катафалк и уезжал в ЗАГС под хмурые взгляды родственников усопших.
Я пользовал своих женщин сзади, нагнув их к подоконнику, когда у морга разгружали очередного постояльца. Не все достигали оргазма в антураже смерти.
Однажды, когда Ямск, вслед за Москвой охватила квартирная лихорадка, ко мне пришли люди. Они вежливо, но настойчиво, попросили продать им занимаемую мной жилплощадь. Все-таки центр города, не хухры-мухры. Я пригласил их пройти и поставил на огонь чайник.
За открытым окном стояла весна и группы скорбящих родственников. Оркестр из пяти человек синхронно высморкался, глубоко вздохнул и, фальшивя, выдал первые такты третьей части, второй фортепианной сюиты Си Минор, Фредерика Шопена.
Гости, вздрогнули и покосились в окно. Затем, спешно раскланялись, сославшись на неотложные дела. Пообещали зайти в другой раз, но слова своего, не сдержали. Чайник так и остыл. Да.
Наверно можно уже представить себе человека, который рос на музыке Шопена, в окружении траурных венков и заплаканных лиц. Человека, что просыпался под прощание с усопшими и ложился спать, под пьяные песни расходящихся с панихиды их родственников и друзей. Да, это я.
С самого детства, ежедневно, я видел, как к моргу подъезжали "труповозки", и из них, на свет божий, извлекали тюки с остывшим мясом. Иногда, это были правильные тюки, что означало естественную, и относительно спокойную смерть
Читать далее...