Кто сам силен, не терпит свар и драк!
Кто мелковат душой тот пакостит всё дольше.
Агрессией опасен крупный враг.
От мелкого ж порою гнуси больше!
На Буйвола напал занудливый Слепень.
Уж утро пронеслось, ужо в зените день.
А гад не отстаёт и пользует детину.
Всё искусал – живот , бока и спину.
Казалось, что в нутро проклятый враг проник.
Не устаёт Слепень, и бедный Буйвол в крик,
взревел под облака, край огласив истошно:
«Крылатый кровосос, отстань! Мне гадко, мерзко, тошно!
Куда не побегу, ты надомною вьёшься.
Сам маленький такой, всё крови не нажрёшься!
В болото влез ты на губе сидишь,
бегу стремглав, ты рядом колготишь!
Ни днём, ни ночью нету мне покоя.
Вас будто сотня здесь, а нас всего лишь двое.
Что хочешь ты? Чем можно откупиться?
Что сделать, чтоб унять, освободиться?
Что совершить, чтоб ты подлец отстал?
Что надо кровосос? Уже извёл, достал!»
У Буйвола на лбу уселся Слепень грозно.
Зад лапкой почесал и зажужжал стервозно:
«Мы, храбрые и гордые Слепни,
хотим, чтоб все последующие дни,
вы, признавая наше превосходство,
своё признали б скотство и уродство!
Кормили б нас, свою, сливая кровь,
и чтили нас, и ублажали вновь.
Чесали нам и пятки и подмышки…»
«Чесали? Мы?» - тут Буйвол заревел.
«Да, вы и нам! – на лбу подлец балдел -
Иначе будем вас кусать без передышки!»
«ДА это унижение, позор! Не соглашусь!..»
«Тогда война! Террор!»
Тут Буйвол к своему хвосту склонился,
хлестнул себя по лбу, и Слепень ниц свалился.
На землю пал, противно зажужжал:
«Ах, вот вы как?! Всё! Мировой скандал!
Поплачемся везде! Ославим в целом мире!
Мы будем вас гнобить!..»
«А мы мочить в сортире!»
И Буйвол слил, да так, что Слепень захлебнулся.
Наука для Слепней. Кто злобою надулся!
Мораль понятна всяким кровососам:
Живёшь за счёт других не пыжься, не кичись,
а чти, чтоб не остаться с носом.
Бездумный Тетерев, токуя на току,
Узрел в дупле Сову. «Гляди, Сова!»- сказал.
Сова в ответ: «Угу!»
«Про что угукаешь? Средь нас идёт молва:
Что ты, Сова до крайности умна!
Живёшь в дупле, одна и это не напрасно:
В кромешной видишь тьме!.. Ужели это так?»
Сова: «Угу!»
«Ну, надо же! Теперь и мне всё ясно…
Ах да! Болтали тут: Мол, люди на TV
В игре одной, мечтают о сове?
Там вроде есть секрет, не все который знают:
Игру Сова ведёт!!! Она-то и вещает?!
Неужто не враньё?.. Я тайну сберегу…»
Сова ему, моргнув: «Угу! Угу! Угу!»
«Ну надо же!
Слыхал я на току, что ты ещё гадаешь?»
«Угу. Угу!..»
«Ты что, и впрямь про будущее знаешь?»
Сова опять: «Угу!»
«Ты значит подтверждаешь?
Всё правильно! Я так и говорил!
А этот гад Глухарь меня и обсмеял и зажурил.
Теперь ему задам! Всё! К Глухарю бегу!»
Вспорхнул и полетел, а вслед ему… «Угу!»
С того Сову все мудрою считают,
Что Совушка молчит и кратко отвечает!
Одна Ворона, серенького тона, стремясь в другой разряд,
Из перьев птиц иных соорудила пёстренький наряд.
Не видя никогда, лишь про наличье зная,
Решила, что теперь - похожая она на «Птицу Попугая»!
Ей кто-то говорил, что Попугаи завсегда в почёте.
Ярки пером!
Слова людские говорят!
А так же в лазаньях искусны, и в полёте!
В наряде странненьком, картавя сильно речь,
Ворона в пёстром птицам показалась.
Ходила важная, теряя перышки и даже кувыркалась!..
Жаль, не было друзей, чтоб пёструю о том предостеречь,
Что ряженые вызывают смех. Порою хуже – жалость!
Да, что теперь?..
Желая балаган пресечь,
К Вороне порх разумная Синица
«Любезная, о Вас молва не лестная во все концы стремится:
Вороны будто падаль пожирают?
Птенцов чужих клюют, да и крадут бывает.
Что дальний перелёт она свершить не может
И глупым: «Кар-р-р!» своим, мол, попусту тревожит.
В чужие перья стоит ли, пернатая, рядиться?
Акстись! Ты в них пестра как итальянцев пицца!
Пусть на тебе сейчас напялено чужое,
Легко увидеть, кто ты, в чём, и что ты есть такое.
И сколько б не было пестрятины и звона
Ворона ты была, да и сейчас ВОРОНА!»
Каркунья, услыхав не лестный приговор,
Под смех и «У-лю-лю!» помчалась вон в опор.
И понеслась долой, наряд с себя срывая.
Путь перьями стеля от «Птицы Попугая»!
Что сделалось потом, я так и не узнал,
Ворону видел – серая…
Да! «Кар-р-р» ещё слыхал!
«Блуждают слухи о тебе у нас.
Ты был и есть отменный ловелас?»
«Да, сотен шесть имел!
Потом со счёта сбился».
«Шесть сотен, говоришь?
А как ты их добился?
Все дамы разные характеры, фигуры.
Что ты им говорил?
Какие «Шуры-муры?»
«Я дамам говорю:
Ну, хватит шурить-мурить!
Позвольте вам, не медля «запиндюрить?!»
«Какое хамство это говорить!
Так можно и по роже получить?»
«Порой бывает так!
Получишь и по роже.
Но чаще запиндюриваю всё же!»
Верблюдица эстетка и пижонка,
Ко всем, как ей казалось, относилась тонко.
Всё ей не так – здесь много, в этом мало!
Претензиями всех,
(И перво-наперво, супруга Верблюда
Задёргала аж до горбов достала. )
Не там стоишь! Не так в песках идёшь!
Не ту колючку ешь! Не правильно жуёшь!
Чего губа висит? Зачем горбатишь спину?
Конечно, выпил всё!- Или обратное:-
Коль взялся, допивай!
Кому, чудак оставил половину?
Терпел Верблюд «эстетку» как всегда.
Не слыша доброго никак и никогда.
И с бытом и с житьём не просто у Верблюда.
А тут долбят упрёки отовсюду.
Терпел Верблюд, терпел и вдруг взревел:
Молчать!
Ну, сколько можно ныть и донимать?
Замолкни! Сгинь! Исчезни! Пропади!
Хоть полчаса без слов не можешь что ли?
Ну, хоть бы час молчи и не гунди.
Я на свободе здесь или торчу в неволе?!
Ну, сколько можно тыркать, наставлять?..
Нет, больше не могу! Решенье принято!
Пора с тобою рвать!»
«Ты, негодяй!» - Верблюдица в ответ.
Верблюд в отчаянии:
«Пусть лучше негодяй, других решений нет!»
И хвост подняв помчался со всех ног.
Куда глаза глядят, по дюнам без дорог.
«Что это с ним?- к ней подошла подруга .
Свободы прокричал. И как ты без супруга?»
Что за истерика и почему скандал?
Вдруг закричал, Куда-то побежал?..
Пустыня здесь! Забытый всеми свет!
А кроме черепах и живности-то нет.
Бывают змеи, скорпионов тыщи
Где он ещё Верблюдицу отыщет?»
Но подозренье есть. Ты погоди не ахай.
А вдруг он изменяет с черепахой!!!»