The winter night, the winter sense,
Against their cold there are some pence
And some concern for lovely person.
Judge not of men and things at first sight.

We are aware from children’s cot
That kiwi isn’t only bird,
Who can’t fly from your hand to south site.
Judge not of men and things at first sight.

The furry kiwi is a fruit,
The summer fruit is healthy food.
Can healthy hairy good be alright?
Judge not of men and things at first sight.

Your eyes are green like kiwi’s pulp
And lips are sweet live-giving gulp,
You’ll wake up with sunrise’s gold light
And kiwi will be first at your sight.

There are no way leave you along,
I buy few kiwis and go home,
The fruit keeps warmth through the dank curst night.
Judge not of men and things at first sight.

Эта вечность бесконечна,
Безутечна и беспечна,
Тише ветра переменна
И продольно-поперечна,
Ярко-вспышечно-мгновенна.

Эта дружба – псевдослужба,
Пустоспоры безнатужно,
В час по капле постепенно,
Разношёрстность – вот что нужно,
Многополюс в переменной.

Сыто брюхо, дремлет сухо,
Бестревожно внемлет ухо,
То, как завтра миновало,
Не настав, без сна, без духа,
День придёт и без начала.

Неизвестность, спутал местность,
Скрылся в пресность, безутешность,
Бесполезность, ночь-секунда,
Миг – наивная погрешность,
Красота из ниоткуда.

Поглядите – я трезвею,
Мысли легче, в землю змеи
Прячут скромные невзгоды,
Ползать, семя в почву сеять,
Впрочем, в почве тоже воды
И текут, вливаясь в небо:
Вместо зрелища и хлеба
Мне бы лёгкости отрывок,
Только взять её бы где бы,
Чтоб воздушней конской гривы
И в карьер, в барьер, на бег,
Тише. Слышишь? Человек!

Порождение неволи,
Раз свободен – так навек,
В полночь прогуляться что ли?..

И жизнь, и пепельный узор
Над нескончаемою ленью,
Без цели, лишь для наслажденья,
Страницы прочь и в вечность взор.
На волны слабая надежда,
И сил на них уж нет совсем,
Невежды, рваные одежды
И листья голодрань как прежде,
Недвижный холод, мягкий плен.
Средь стен и точки, и круги,
Янтарь течёт, текут шаги,
И между вспышкой новых слово
Знакомо, серые покровы,
Всё потому, что старый день,
И тишина, и вижу лень,
И жизнь, и пепел, и узоры.

Сверлили голову,
Давали поводы,
И вроде здорово,
И проводоводы.
И я незнающий,
И я впитающий,
Недвижный холодом,
И я «и-я-ющий».

На серединке волоска,
На гране мокрого песка,
На нелегальном положеньи
Ботинки, стулья, потолок,
Из постоянного движенья
Создать недвижимый поток.

Средь паутин ассоциаций
Я словно Афродита-бог
И нахожу немало граций…
Простраций... Всё, что есть, что мог.

Звёздные точки кружат надо мной,
Или то сам я верчу головой,
И не понятно, созвездия мне
Или я им предначертан в судьбе.

Звёздною пылью осядут на грудь,
Позднею былью, забылью, забудь,
Грудь – это небо, и небо – живот,
Всё в мире небо и всё в нём живёт.

Кто-то чертил вязью руна во тьме
И отдавал предпочтенья луне,
Нарисовал блеклый путь посреди
Кто-то, но только не я, не один.

Ядра процессий, спираль бытия,
Линия жизни, моя, не моя.
Медленно так в пустоте голубой
Звёздные точки кружат головой…

И по октябрьской зимлетовесне
Бодро брожу наяву и во сне…

Проекция мира
На плоскость сознанья,
На разум тяжёлой ногой
В ботинке хрустальном
Принцесса и лира
Ступила,
А я весь другой,
Это мило…

А пахнет как прежде,
И вязко, и сонно,
И осень как грусть голуба.
Не слишком просторно,
Пространства отрежьте
Надежде
И лысине лба
По одежде.

И каждый раз слышу,
Как тявкают звонко
По улице чьи-то шаги.
Дрожат перепонки,
Становятся ближе
И крыши,
И сети тоски.
Стало тише…

Шушукает шорох
От света в полоску,
Слепя снизошедшие сны
В сознании плоском
И воры, и ворох,
И порох
Грядущей весны
Через шторы.

Мой круг был очерчен,
Мой взгляд был оборван,
Мой мир пропадал в пустяках,
Средь счастья в подковах,
Промозгло-беспечен,
Был встречен
Росой в гамаках,
Обесцвечен.

Я ж молния ныне
И камень лежачий,
Как самый обшарпанный дзен,
Раз сложно иначе,
Лежать стану в тине,
Рутине
Оставив из тем
Только имя.

И сбивчиво-кратки потоки вокруг,
И мне каждый день вместе с вечностью друг…

Ракеты и зенитки, патроны, танки, пушки
И прочие большие и взрослые игрушки
Несут на крыльях правды эфирные богини,
Им рады и не рады,
Протесты и парады
Цветут вокруг них садом с надеждами благими.

В позиции народов их ничего не гложет,
Ведь глас толпы привычно считают гласом Божьим.
И ненависть стекает ответом на вопросы,
Жить так уютно в стае,
Но жаль, что не меняет
Озлобленность пустая звёзд нелюбимых россыпь.  

Несправедливость сильных принять вовек не сможем
Лишь потому, что сами желаем власти тоже,
Но истина господства однообразна слишком,
Нелепое уродство
Под маской превосходства,
И в сердце примут просто вражду и страх мальчишки.  

Они поверят в лёгкость любой прямой дороги,
К ошибкам ближних будут самодовольно строги.
«Ответь на силу силой» – им общество сказало, –
«Менять себя рутинно
И скучно. Будь мужчиной,
Иди тропой старинной с дубьём, с огнём, с оскалом.

И ходят бесконечно, свою же тень пугая,
И борются с собою, себя не понимая,
Стучатся лбом о двери, слагают небылицы,
Но ни во что не верят,
К добру и злу как звери
Пассивны в равной мере и в равенстве безлицы.

Не оградить боль злостью, а ненависть изменой,
И бескультурье, бросьте, не победить поленом,
От безразличья раны лечите вдохновеньем,
Все «против» из обмана, лишь «за» несёт спасенье.

Не бейтесь против смерти,
Но лишь за жизнь, вестимо,
И всей душой поверьте,
В то, что недостижимо. 

Ведёрко чая на столе.
Склонился я над кипятком,
Смотрю, как ленно в глубине
Вода вдыхается листком.

Ведро – отличный друг вполне,
В нём растворится без хлопот
Или останется на дне
Всё-всё, и даже бергамот.

И словно ведьма над котлом
На гладь взирает не спеша
Сквозь то, что в ней растворено,
Моя неспешная душа.

Раз так, засыплю я лицо
В бурлящий сгусток бодрых вод,
Возможно, с ним, в конце концов,
До вкусовых достану нот.

Приятно, чаем по глазам.
Залился в ноздри, в уши, в рот
И заблудился в волосах
И жар, и сахара полёт.

Впитать, но нет, не передать,
Не описать чаинок бег,
Могу лишь заварить опять
И вновь внимать им целый век.

Допил до капли. Весь во мне,
Тепло дышать и жить тепло,
Лежу блаженно на спине –
С ведром мне явно повезло.

По вокзалам, по человеческим грядкам,
Где понасажено всякое, впрочем, вполне съедобное,
И вскормлено свежим всемирным припадком,
Так щедро полито и мраком, и всем, чем было удобно им,

А у меня для них лишь сомкнутые мысли,
Лишь пара рук и глаз,
Щепотка фраз,
Они же гроздьями неспелыми повисли,
Экстаз,
Осенний вальс
И ветер вечерами
Для нас
Сквозь нас,
И в нас, и между нами,
Не мой ты урожай и в этот раз,
Немой…

Молчание приковывает взгляды,
Нет смыла напряжённо говорить,
О главном разглагольствовать не надо,
Хоть и молчать не нужно, может быть.

Наверное, октябрь, шум листвы,
Невидимо всё то, чем было раньше,
Наверное, сказать я мог бы «вы»,
Но в «Ты» для Бога меньше пёстрой фальши.

Пойду в прозрачные туманы
На сбор негаснущих эпох,
Набью шуршанием карманы,
Оставив ненависть и раны
На совесть миновавших строк.

Итог… Он будет предначертан,
Грядущим предумышлен он
И послан заказным конвертом
Хрустальный звон
Над головою,
И в такт, и в тон,
Дышу и строю
Мой новый дом
На звоне том.

И привокзальным тревожным гулом
Моя Москва как всегда тонула.

Сила света – это свечи,
Свечи – это если вечер,
Это если света мало,
Если вечер без начала.

Легче
Млечен,
Встречен
В сечи,
В стае краем не замечен,
Мне отмечен маем вечер,
Поперечен,
Млечен,
Млечен.

И, назло любой простуде,
Сила света – это люди,
Люди – это тоже свечи,
Чей огонь не обеспечен,
Но, родясь, бессрочен будет –
Свечи – это тоже люди.

Сечь и
Нечем,
Речи
В печи,
Ночь стремительна как кречет,
Только вечер влечен, млечен,
Кот он сонный – этот вечер.

Солнце нежно тонет в луже,
Сила солнца – наши души,
Лужа – это тьма в оконце –
Лужи греются от солнца.

Эй, усатый,
Эй, хвостатый,
Хватит почивать закатом,
Пробудись, ведь пахнет хлебом,
Молоком и мглою небо.

Не горит собою пламя,
В прошлом мы, но мы не память,
Темнотой огонь наш вечен:
Основное в солнце – вечер.

А давайте сегодня по ложечке чуши,
Но не той, что за маму, за папу, за Вову,
Ерунды подавайте добротной, здоровой,
Безмятежной, берущей мгновенно за душу.

Ты ж не жёлудь – тебя не дубы окружают,
От свиней неприятных подвохов не жди.
Ветер носит, собака по-прежнему лает,
И серьёзное смоют под вечер дожди.

Чепухи хоть по стопке на брата позволим
Опрокинуть за ворот и даже на грудь.
Несвободные – страшная редкость на воле,
Но великое – тоже тюрьма, вот в чём суть.

Мы почешем всё то, что у нас зачесалось,
И язык в том числе, если будет угодно,
О соседа и даже о камень подводный,
Если грызть тот гранит не позволит усталость.

Не сложнее, чем снег, но не легче, чем ветер,
Без причин и уж точно без смыслов от нас,
Без особых надежд и, конечно, без смерти
(Потому что беспечное вечно как раз):

Мир не прост, но он мелочь с корнями в абсурде
И со мной посредине, с таким дураком –
В доказательство вставлю в строку «Гамсахурди»
И пойду по закату гулять босиком.

У моих любимых книжек нет сюжета:
Без него сплелись с словами неразлучно
Мысли, чувства, память, свет, идеи, лето…
А от действия мне бесконечно скучно.

Цепь событий свяжет логикой поэта,
Механически лишая сердце воли.
У моей любимой жизни нет сюжета,
И я фактом этим от души доволен.

Вышли из моря,
Как зори,
Как все мы,
В пене и в ногу,
В дорогу,
В проблемы,
И по песку,
По листку,
По страницам
Вышли как трое,
Как моря
Частицы.

Первый, дай руку,
Разлуку,
Надежды
Прежде второго,
Дурного,
Всех прежде.
Но ты без рук.
Третий вдруг
Назван старшим.
Старший – лишь звук,
С ним вокруг
Всё не наше.

Слева сортир,
Справа мир.
Он не лучше –
Левый хотя
Бы себя
Не разрушит.
Птицами мне,
Как в окне,
Именами.
Слышу лишь вздор,
И фарфор
Между нами.

Шапка из света.
Планета
Уснула,
Лишь пастухи
За грехи
Из аула
Изгнаны в ночь
Превозмочь
Бесполезность.
Истинный свет –
Это бред,
Яд и трезвость.

Мысли из лета,
Привет вам,
Жужжащим,
Как же пришли вы
Ретиво
Из чащи?
Всех ваших стай
Первомай
Не очистит,
Так что сейчас
Будет власть
Палых листьев.

Тише пройдём,
Потому что вчера
Были вдвоём
Я и чей-то мираж.
Ждал верный час,
Но оставлен был им,
Так что сейчас
Сам с собой я один.

Поровну было
И мыло
И кость,
Честно, по-братски
И вкратце
Далось
Сразу троим:
Мне, глазам и уму.
Рядом стоим,
Я один посему.
Нужно быть честным –
Тут нам и место.

Я так похож на тигель из шамота –
Во мне, вскипев, вдруг застывает что-то,
Всё время принимая форму гранул,
Но мир мой не меняется ни грамма:
По-прежнему блестящ, округл и пол,
Упрям и твёрд – такой вот я котёл.

Эх, вот бы мне мозги из манганина,
Пошёл бы в печь тогда как мятный пряник
И стал там человеком, не скотиной,
С цветущей тишиной в пустом кармане,
Хотя, не так уж плох и мой шамот,
Раз глупости растечься не даёт.

Ведь в гранулах милее ерунда,
Прохладная, стучит, но не грязнит.
А если вдруг просыпешь – не беда:
Приятно поваляться нам в тени
Таких великолепных валунов
На мягкости из кафельных полов.

Вот-вот родится новый путь назад
Дырою в ад и ядом на челе
И прозвучит торжественный догмат,
Что нет Фараду места на Земле.
Но мне же есть, и вам признаюсь сам –
Фарад нужней в сто тысяч раз людЯм.

Ну, ничего. Стерплю, не калибратор.
Засуну в ухо ком из стекловаты,
Второе же оставлю для весны
И стану пересчитывать закаты,
Решаясь лишь на точках невозврата
Увидеть межповерочные сны.

А сентябрь, он ведь тоже
Полон радости и смеха,
Непогожий, непохожий,
Истеричка от природы,
В чьей-то логике прореха,
Вечность взбалмошной породы.

Что-то тихо закрутилось
В смерть, рождающую милость,
В очевидное на сером
Захмелело и завыло,
Покосилось, протрезвело,
Что-то слило, сверху, с силой.

В сентябре – оно ведь тоже,
Просто всё чуть-чуть короче,
Чуть неспешней сок под кожей
И немного меньше строчек...
Отдаём всё то, что можем:

Вот букет и две косички,
Бантики, промокший зонтик
В тему нынешней погоде,
От природы истеричке,
Или как-то в этом роде,
Я не помню, с чем там раньше,
С счастьем или с наслажденьем
Прибегал к тебе, пропащий,
В хладном красочном виденьи.

Здравствуй, Осень, С Днём Рожденья!

Нас наизнанку,
Нас в обманку,
Нас заманили в пепел, в прах,
И мы застыли,
Лижем ранки,
И смирно ждём в чужих руках.

И вечно льёмся,
Дети солнца,
Но не пролиться до земли,
Лишь завихриться
В волоконца
И серебриться до зимы.

Все платья наши
В кровь и в сажу,
Коростой жёсткою теплей,
Точнее, просто
Без чувства даже,
Без мягкой шёрстки из ушей.

Поковыряюсь
В чьём-то рае,
Но, безусловно, не о том,
Не будет ровно
Даже в мае,
Будь май хоть ветром, хоть огнём.

Они всех лучше,
Эти души,
Но я простужен сквозняком
Последней стужей
Перегружен –
Впервые с ней я стал знаком.

Они всех лучше,
Эти души,
Но под коростой их не видать,
Приложим уши,
Чтоб послушать
Под коркой толстой тот хор опять.

Гоняет август по небу звёзды,
Морозит что-то в пустых словах,
Кричать не нужно, молчать не поздно,
И с тишиною на небесах
Как раз по росту.

Я никогда не буду как они,
И плюс к тому мне лень впадать в страданья,
Корить в непонимании, винить,
Волной кипеть совсем уж нет желанья.

Зато я точно знаю свой шесток,
Точнее, лишь стремлюсь к нему упорно,
И пусть мой торный путь и не жесток
По жизни рок – тем гаже быть проворным.

Не так уж важно в жизни наследить,
По крайней мере, специально изводиться,
Толпиться, выделяться посреди
И мэров будущих кормить как та волчица.

Ну, перепутал вторник и четверг
И рифму отглагольную добавил –
Кого-то оскорбил и пренебрег
Очередным набором вечных правил.

Но я и не пытался как они,
Вини меня иль не вини – напрасно:
По линии не стану строить дни,
По мне и без того здесь всё прекрасно.

Моё вчера, моё сегодня…
Всё непогодней за окном,
Всё дымоходней, огородней,
А между тем всех мыслей сотни,
И я, к тому же, босиком.

Возможно, кто-то с этим не знаком…
Но мне немного грустно каждый вечер,
Что он так небывало быстротечен,
Но рад, что не упрятать под замком
Его и не взвалить мешком на плечи.

Моё вчера. Моё сегодня.
На всё гожусь и всем негодный.

Пробежит по спине
Капля солнца, глядящего вдаль обо мне.
Пробежит – и забудь.
И, по ветру бродя,
Не теряться во тьме, ведь тьма тоже не я
И пройдёт как-нибудь.

Я в себя, посмотри,
Одинок, но, конечно, нас много внутри.
К ним в себя – кто со мной?
По глазам искры встреч.
Для кого за витринами счастье беречь,
Если можно с душой?

В клетку правый рукав,
Левый, тоже в себя клетковатость вобрав,
На полах хлам ковров с грудой пыли.
При цене трудодня
С удовольствием нрав с парой стен бы сменял
На небесный покров
И на тройку ослов,
Только чтоб они верными были
Или чуть поновей
Старых стен и дверей.

Настроение сейчас - приподнятое

В зависимости от приложенного напряжения
Слоняемся и склоняемся под силами притяжения
В изнеможении
От вечного трения,
Скольжения,
Качения
И прочего телодвижения,
Хотя могли б просто
Слепительным лотосом лет девяносто
Валяться,
Стучаться
В старые коробки из-под холодильников,
Работая на полставки
В цеху по производству будильников
Или по опусканию рубильников,
Не думая ни о прибавке,
Ни о почковании,
Не заостряя внимание
На полуночном желании,
Глупо ведь почковаться,
На матраце
Пупырышками себеподобными покрываться,
Мурашками подкожными
С масками-рожами,
В сердцах своих тоже мы
Себя ничтожили
На почкование,
На повседневность как увядание,
На силы трения
О стены здания,
О нетерпение.
Ах, лучше б лотосом каким, лежащим в вечности,
Или котов усатых быть конечностью
Хвостатой.