Полчаса назад поэты
Все истратили сюжеты,
И теперь нет тем новее
«Илиады» с «Одиссеей».

Мой мир сегодня был обогащён,
С обычной шпонкой стал прекрасен он,
Проход, поковка, истина и счастье
С корнями в скальной прочности сов. власти.

И так уж получается по жизни –
На час мы впереди капитализма.
Прости нас, синекурая планета,
Для нас фреза первичней солнцесвета.

Кудряво облака уносят смуту,
Туда, где над бескрайней шапкой льда,
С небрежной ленью морж вещает чудо
Кому-то и, наверное, всегда.

По-моему, моржа зовут Андреем,
И этот Пётр средь всех Антонов Марк,
Но для удобства назовём Сергеем,
Не важно, даже если это так.

На истину открыл мой взор Серёга
Потоком самых верных в мире слов,
Они просты, но скрыто в них так много:
«Карай врагов народа как коров».

Назад, в Москву, где все известны ночи.
Я ничего не понял, ну и что?
Мне будет впрочем, будет в меру прочен,
И, вероятно, даже очень-очень
Сегодня этот праздностный поток.

Я устаю, но мир твердит: «Попозже»,
Хотя куда приятней слово «нет»,
И за окном первичный в марте дождик,
А на душе такой сезонный бред.

Шипит, шкворчит и капает на стёкла,
И, кажется, под кожей шерсть промокла.
Погладьте же котов, внутри живущих,
Чтоб паразитный ток стал в венах гуще.

По жилам облака свинец приносят,
Раз морж ныряет в прорубь – значит осень.
И небо льёт печально смуту-воду,
Ведь сам народ – главнейший враг народа.

Проснулся утром –
А в небе солнце.
Российскому пролетарию радостно
Почему-то,
Когда в оконце
По тротуарам ботинки
Прохожих сверкают,
Как чёрные льдинки,
Предвестники мая.
Товарищи, слава рабочему классу!
Пусть дымно трубы
Играют гимны
Над могилами врагов классовых.
Любо, братцы, любо.
Посреди рутины
Яркой вспышкой,
Революционным взрывом
В сферах вышних,
С широтою первой пятилетки
Красиво
Знаменем светило,
Насквозь пронзая грудные клетки,
Ослепительное,
Пленительное,
Удалое, заразительное,
Желанное, сродни коммунизму,
Солнце…

Ах, фрезеровочный станок,
Ты многое на свете мог,
Но всё ж не знал, что значит рок
И что придёт однажды время,
Когда забыт ты будешь всеми
На свалке призрачных эпох.
Но не понятно, чем ты плох?
Однако ночь не даст ответа,
Ответы – это искры света,
Но свет перерождён в кристалл
Водой, и словно пепел рая
Пороша вяло опадает
На шпинделя недвижный вал,
Нет-нет, совсем ты не устал,
Но просто вечность холостая
Теперь твоя, твоя навек,
И не растает даже в мае
Пустой заброшенности снег.
Но этой ночью будь мне другом.
Вздремну я на твоей станине,
Мы так похожи. Тьма и вьюга
В кармане, в истине, в помине.

Троцкист Петров,
Враг народа,
Встал с утра,
Вскипятил воду
В кастрюле,
Заварил чай
В стакане.
Здравствуй, червь,
Что пишешь ты, прихлёбывая,
Карандашом в блокноте кожаном?
Читай, отродье. «Кто же мы?
И для чего эти действия, думы?
Эти бессонные ночи часами?
Мир обмельчал, отощал, стал угрюмым,
Стал пустотой и внутри, и меж нами.
Только мгновенными тёмными снами
Вспыхнет Вселенная, отблеск и пламя,
Молнии грёз, но те бури чужие,
Не узнаю в них знакомые лица,
Ветром-толпой закружи… окружили,
Души на древках распяли как знамя,
Не позабыть, даже если напиться.
Вы ли мой свет нескончаемый? Вы ли?
Нет, вы мой бред предотчаянный… Взмыли
Правые в небо, а я под святыми,
Значит, в аду, в безутешной пустыне.
Сердце остыло, и пламя геенны
Мне не нагреет его содержанье.
Утро и чай замерзают. Проблема?
Кто-то предатель, и льдом мирозданье
Мстительно вечность к обеду покроет –
В круге девятом бывает такое.
Тьма остывает…» Чувствует, бестья,
Близость народной ярости,
Скоро ответишь за левонаправленности,
Петров-троцкист,
На теле народном банный лист,
Допивай свой чай,
Но завтрак ты
Запоминай,
У подобной тебе сволоты
Он теперь каждый раз как последний…

Забытое невзначай
Солнце в моём стакане,
В обмане,
И мятный чай.
Встречай.
Приветственно встанем
Грядущему октябрю,
Выпьем за то, что в марте
Осень,
И вместо вьюг
В интернациональном азарте,
В низком февральском старте
Тоже осень.
Просинь.
Испуг.
Бросим
Солнца кусок в чашку,
Горсть апрельских тезисов,
Гость из вечных сумерек,
С какого-то Альдебарашка,
Красного, словно знамя,
Словно кровь пролетария.
Чашка – она же лестница,
Бесится, вертится,
В честь революционного месяца
В небо тянется
Закатом, красавица.
Она заварится.
В ней
однажды заварится.
Верь…

На основании тоски
Периферийная надежда
О стены плещется безбрежно,
Стучит ударами в виски.

На основании иглы
Шептанье вечного винила,
В нём чья-то музыка застыла,
Заиндевела от игры.

Запорошилось, разнеслось,
И, проходя, не спросит ветер,
Зачем сидим опять при свете,
Глядя комете на крыло.

Привет, уставший Дон Кихот,
Во всём обставленный народ,
Зачем хмурной по непогоде,
И для чего скучаешь ты?
Ведь в мире всё как прежде, вроде,
И лишь твои глаза пусты.

Ах, если б был чуть помоложе,
Чуть понаглее если б был,
Ты сам бы всех вокруг тревожил,
Достав свой бодрый дух из ножен.
Но подождём, возможно, позже
Какой-то зуд под дряблой кожей
Вернёт тебе первичный пыл.

Не в сновиденьях скрыта суть,
Пойди, сожги чего-нибудь.
Мечта не заменяет дело,
И тишина ещё не звук,
Начни, а там, кто знает, вдруг
На основаньи слова «смело»
Чуть лучше станет мир вокруг.

Покрываем голову блинами,
Испеченным тестом,
Ты моя невеста,
Есть устанем.

Не откусишь голову в услугу?
Самому себя кусать непросто.
Но лежит блином моя подруга,
В круге на досуге, в масле постном.

Покрываем мысли именами,
Без конца и края,
Без лица до мая,
Прах словами.

Назови, произнеси с надеждой,
С верой в то, что это что-то значит.
Пустота… А правда где-то между.
Только между чем? Забыл. Удача.

Встанем босиком на сковородку,
Пахнет чем-то грустным,
Шепчет чьим-то вкусным
Подбородком.

Покрываем голову блинами,
Чтоб начинкой мысли наши стали,
Чтоб съедобней было людям с нами
За стенами из стекла и стали.

Волосы не мойте, не сушите,
В них потоки света
Сплетены в сюжетов
Косы-нити.

Баночка сгущёнки, чай с жасмином,
За окном снег тихо облетает,
Что ты корчишь недовольно мину?
Я ж тебя блинами как цветами
С головы до ног покрыл, однако
Ты всё так же злая, как собака.

Закрываем дверь, живём мечтами,
Вот бы завтра осень…
Прочь ушла – и чёрт с ней –
Страсть с блинами.

Как же мне тебя не доставало,
Имя без конца и без начала.
Вечность, я позвал тебя устало,
Вечность в сковородку вылью тестом,
Вот кровать, поспи, моя невеста.

«Откуда ветер, капитан?»
«А чёрт его поймёт, откуда!»
И рвётся, бьётся ураган,
Чтоб сквозняком влететь в каюты
И пролистать страницы вспять
У книжки, что устал читать…

«Ах, капитан, встаёт стеною
За грозным валом новый вал!»
Лежу усталою спиною,
Матраса завершеньем стал.
А капитан кричит опять:
«Задраить люки, вашу мать!»

«Волна нас всех перевернёт!
Наш капитан, тут выжить трудно!»
«Спокойно, крысы, все за борт!
Спускайте шлюпки! К бесам судно!»
Так тихо за моим окном,
Глаза рисуют мир вверх дном.

И в наступившей пустоте
Не слышно криков бесполезных,
Но в глубочайшей высоте,
Почти на пике этой бездны,
Мне всё же слышится порой:
«Матросы, с палубы долой».

Под вечной бронзою заката
Не в килограммах, а в каратах
(Да даже легче света, тени
И всех естественных идей),
Среди немногих впечатлений
От ощущения людей
Так тихо, что едва услышишь,
Звучит печальной плач струны,
Он проникает неба выше
И ниже адской глубины,
Он заблудился в пальцах рук,
И осязаем этот звук.

Скорей избавься от мгновений
Его к тебе прикосновений,
Спеши, круши, пиши как можешь,
Излей бумагой и пером,
Ведь недостоин и ничтожен
Нести в себе раскат того,
Что заглушает тишиною
Весь шум бесцветной суеты,
Не стать тебе судьбой иною,
На звук прав не имеешь ты,
Надменно-лицемерный плут,
Слова твои как ветер лгут.

Струна же всё поёт игриво,
Струна болезненно правдива,
Покой, печаль и радость жизни
Свистят бичами по душе,
Но стихнут. Пировать на тризне
Лишь потому, что ты уже…
Что ты уже не тот, что прежде,
Что для тебя бредовый сон
Любые всполохи надежды
И всякий яркий унисон.
Здесь каждый на своей волне,
Здесь каждый на своей войне.

Опять неколебим рассудок:
Всё разум, прочее простуда,
Хотя ты знаешь, что не прав.
Твои идеи ниоткуда,
Твоё проклятье – тусклый нрав.
Но этот мир не для тебя,
Он для звучания огня,
Он для вибраций тонких струн,
Для звёздных и сердечных сил,
Он для того, что жалкий ум,
Похоже, впопыхах забыл.

Закат – он декаданс вполне,
Он вечен и бестечен он…
Тон цвета и звучанья тон…
А кто-то на одной волне…

…и те города переполнили массы,
Толпясь и крича беспорядочным басом.
В них каждый бредёт произвольной дорогой,
Глядя не вперёд, но себе лишь под ноги.

На лицах годичных кругов наслоенье,
На душах бессмысленности настроенье,
В заботах сплело безразличие путы,
Но всякий доволен собой почему-то.

Смешались желанья и вечные цели,
И вехи веков умалились в недели,
Зато в их домах свет горит беспробудно,
Зато в их гробах и тепло, и уютно.

Свободен не тот, на кого нет управы,
Но жителям здесь далеки эти нравы,
И терпят из страха, и робщат, не судят,
А чаще глаза закрывают те люди.

Не верят в судьбу и не верят в удачу,
Не верят, что всё в их же власти, тем паче,
За то по труду и, конечно, по вере,
Слились с пустотой по космической мере.

А где-то над миром затеплились звёзды,
И поровну мир меж созвездьями роздан,
И свет Андромед пустота пропускает,
Поэтому шут с городами… Мечтаю…

Когда преображает вечер
Свой зачарованный покой,
Я приглашаю вас на встречи,
Зову куда-нибудь с собой.

Кто вы – не важно, выбор узок,
Но широта его крупна,
И произвольно, без нагрузок
Шумит словесная волна.

Но звук за звуком, речь за речью
Среди людей и их миров
Моей вселенной обеспечен
Непроницаемый покров.

Среди толпы быть незаметным,
Пусть даже видят все тебя,
Быть тенью средь людей и ветром,
К ним беспристрастным быть, любя.

Когда ночные небоскрёбы
Украсят светом горизонт,
Не вижу я причины, чтобы
Бежать от шума и невзгод.

Ведь внешность – тень на вдохновенье,
Игра в таинственность души,
А игры – это наслажденье,
И потому мой ум спешит

Гадать упрямые кроссворды,
Что вы, друзья, не для меня,
Но всё же составляли твёрдо
За годом год, день ото дня.

Средь вас смеюсь, пою и плачу,
И жду реакции порой,
Хоть род её и мало значит,
Приемлем мне ответ любой.

Ведь мой вопрос не напрямую,
Я не спрошу: «Кто ты, мой брат?»
Возможно, сам он плохо чует
Свою структуру наугад.

Я не знаток – всего любитель,
Медведем в душу не ломлюсь,
Но вечер – славный покровитель
Для откровений и для чувств.

И потому заварку в чашки,
Или скамейку в парков мрак,
Пусть проявляются «замашки»,
Пусть умный ты или дурак,

Мне всё равно – я верю свято,
Что предо мною человек,
А потому я здесь, ребята,
Средь шума пятничных утех.

И закружились, запестрились,
Засмехотались, понеслись,
И треском стрекозиных крылий
Перевернули суток лист.

Пришла пора, и снова вечер,
В который раз, в извечный час,
Я познаю, и путь сей вечен,
Он человечен без прикрас.

Post scriptum, взгляд какой-то хладный,
Но у меня, а не у них,
И, очевидно, невозвратно.
Души покой мой сепаратный
И в гимнах жизни слишком тих.

Странно… Странно… Заколочен…
Двери в окна, окна в ночи,
И, похоже, безвозвратно,
Ни туда и ни обратно.

Вот лежит под одеялом
То, чего на свете мало:
Тишина, в которой можно
Обретать любые мысли
Утешительно-тревожно,
Вот матрас, а рядом мы с ним,
Без конца и без начала,
Безвозвратно, мало, мало.

Положись на мягкость тела,
Безраздумно, просто, смело,
Всё возможное ты сделал
По причине лишь того,
Что возможна лишь реальность,
И другой, какая малость,
Никогда не доставалось,
Вне Вселенной никого,
Тишина и распорядок,
Смерти нет, жизнь вечно рядом.

Спящие живут успешно,
Мёртвый тоже жив, конечно,
Мух над ними рой безбрежный
Явно полон светлых сил,
И не важно – скромный, гордый,
Теломягкий, лоботвёрдый,
Будь с равнины или с гор ты –
Засыпай среди могил,
Чтоб проснуться в этой яме
Клумбой с летними цветами.

Для меня же мир очерчен,
Без условий лишних вечен,
И кровать – лишь способ веры
В бесконечность превращений.
Постоянство, тьма и сферы,
Бог в стремительстве мгновений,
И кладу под одеяло
Всё, что за день подустало.

Результатом результатно
Утром вылезу обратно,
А сейчас в пределах ночи
Заколочен… Прочен… Прочен…

Интересно, а синие вы потому,
Что в вас лёд? Но ведь как-то течёт…
Не пойму.
И устало удары таинственный счёт
Непонятно, невнятно уводят во тьму.
Кровоток захламлён, потому что опять
Мне безумно охота во всём размышлять.

Выпить тёплого вермута хрупкий стакан,
Чтоб обман, чтобы звёздочки лет
И туман,
Вот и снова на миг миновавший согрет,
Так во веки теперь безустан, беспрестан,
Только так, и лишь тихо воркует при мне
Вечно бодрый рассудок, темнея во тьме.

Интересно, а синие вы потому,
Что замёрзли? Ну, что ж, прогуляюсь по льду…

Без еды нет кота.
Там есть кот, где еда.
Есть еда – кот придёт
Есть еду в свой живот.

Без кота нет кота,
Без кота кот мечта,
Там есть кот, где есть кот,
Только так кот живёт.

Кот да кот – будет два,
Два кота. Но едва
Кот уйдёт – будет кот,
Кот как кот, вот так вот.

Если кто вдруг не кот,
Стать котом пусть не ждёт,
Ведь котом быть лишь тот
Может, кто сам идёт
Под луной в темноте
Тишиной о еде,
И во сне о еде,
И шкодлив о еде,
И вообще о еде
И всегда, и везде.

Если ты не рождён
Быть котом, будь собой,
Не тебе этот сон,
Этот жир неземной,
Этот пух полосой,
Эти мысли о том,
Чуден как день любой
Если день тот котом.

Но миллион чванливых фраз
Не заглушит молчанья глас,
И взор не возмутит покой
Вселенской вечности любой.
Так наблюдает тайный зритель
За торжеством чужих мазков.
То полотно в нетленном виде,
Но вечен так же посетитель,
Запечатлённый прародитель
Своих овец, отцов, оков.

И пусть нам мнится переменной
Потоки суеты мгновенной,
Пускай стремимся разрушать
Порядок, кем-то заведённый,
Но миг заминки – и опять
Пред нами мир несокрушённый
Стоит без всяких совершенно
Перемещений: всё нетленно,
Всё бесконечности под стать.

И потому лишь наблюдатель,
Лишь пациент в глухой палате,
И промышляют самоедством
Соседи, мысли вопреки,
Но есть отличнейшее средство,
Помимо опаданья в детство,
Прогнать порок тоски из сердца,
Хоть тропы те и не легки.

Погрузим смело каждый атом
Без сожаленья и возврата
В сознанье собственного смрада
И в то же время чистоты.
Мир никакой, он просто прежний
Или грядущий. Может стержнем
Стать что угодно в нём в надежде
На опраданье, на мечты.

Ты здесь любой, ты здесь герой,
Ты враг и друг здесь свой, чужой,
Ты нескончаемый навек
И неизменный человек.

Дорогие мои золотые оболтусы,
Цвет и блеск бытия бесшабашного, юного,
На котором всегда белоснежные полосы
Чередуются лишь с ещё более яркими,
Вы опять победили при помощи умного
И ленивого до безобразья, так празднуйте,
Зимы делайте спьяну и свеселу жаркими,
И всегда повсеместно-беспечное «здравствуйте»!

Мы приветствуем вас, сыромятые будни,
Попытайтесь пронзить нас! Мы скальный поток,
Вы насквозь разобьётесь, мы пчёлы, мы трутни
И огромною ложкой вкушаем медок,
Что стекает на нас просто так и за то,
Как нам радостно всё и как всё нам простор.

Мау! Как кот самый жирный на свете лежу,
Свет прогнулся под мягкой довольной спиной,
И над пропастью пусть, но зато и во ржу,
А точнее во ржи, виски тоже вино,
Если литрами в час его мерить начать,
Крупный яркий мазок, и не важно, что день
И что руки трясутся, мы рубим с плеча
Скуки всякой и всякой тревожности тень,
Лень во истине – лень, лень – во истину лень.

Бриллиантами ваших торжественных шалостей
Откупились от жизни тоскливой рецессии
И отдали долги, эти жалкие малости,
Что зовутся у плоских вульгарностей сессией.
В пустоту тратить время на этот раз хватит нам –
Пробил час тормошить глухаря-обывателя,
Две недели всего, поспешим, поднатужимси,
Не жалея себя мир раскрутим на вертеле,
Жизни глупо бояться, тем более смерти тем,
Кто бессмертен по признаку пламенной юности.

Но, между нами говоря,
Сейчас мне всё до фонаря
И в то же время от балды,
Не вижу в том большой беды.

И даже если вкривь и вкось
Идёт, мне разом удалось
Забыть, но помнить в тот же миг,
Простить и мстить в одно движенье,
Молчаньем заглушая крик,
Тьмой засветляя освещенье.

И только с глупой головой
Мне не остаться, расставаясь,
А вы представьте, каково
Не верить в рай вне рамок рая.
Пусть вижу больше взглядом дня,
Но не ценю те виды я.

Насмешник-суховей пустынь,
За горизонты в море кинь
Свой флегматический скепсИс,
Разбавь его придонным мраком,
И пеной волн, переродись
В пучинный бриз без злоб и страха…

Но это разве лишь от скуки
И ради смеха, смайлом дуги
В пространство линией Земли,
Мной наблюдаемою с крыши.
А утверждают, что, чем выше,
Тем всё круглей черты твои,
Моя весёлая природа,
Но дальше лезть мне не охота.

Я отдыхаю… Дайте срок,
И взгромозжусь на той вершине,
С которой шар наш – огонёк
И точке в сумраке-эфире,
И уж тогда я отосплюсь…
Скорей пусть будет миг сей пусть…

У слабого всегда всесильный виноват:
Придумать проще тысячу историй,
Чтоб в неудачах собственных устроить
Преступником страшнейшего на взгляд.

Козлёнок в жаркий день решил испить водицы,
Но на крутом брегу
Случилось вдруг ему нелепо оступиться
И рухнуть набегу
В речушку. И промокший, и конфузный,
Он вылез, весь испачканный в песке,
И закричал с досадою и с чувством
Медведю, что лежал невдалеке
В теньке и в ус не дул, предавшись дрёме:
«Вы провокатор, вы подлец и хулиган!
Смешно наверное, что ближний ваш утонет?
Зачем вам этот стыдный балаган?
За мной следили вы, лишь из-за поворота
Я появился на свою беду,
И сглазили меня сквозь лживую дремоту,
И взор ваш из-под век понёс меня под воду!
Так знайте, хоть сейчас я и уйду,
Но рано или поздно покарают
Вас молнией святые небеса
За то, что я страдал, сорвавшись с края!»
И с тем ушёл крикун бродить в леса.

Медведь лишь изумился на мгновенье
Такому обороту, но затем
Его опять сморило сновиденье
Забвением козлининых проблем.

Так будем помнить истину от Бога,
Ища вину в себе, а не в другом,
Чтоб не предстать перед медведем строгим
Таким вот неотёсанным козлом.