Ты не был так давно в лесу,
А толка ноль в образованьи.
Где школьный двор средь мирозданья?
Среди тайги не принесут
Плодов познанья в англоречи,
И даже Александр Блок
Обед стихом не обеспечит
(Он и живой при вашей встрече
Вас прокормить едва бы мог).

Так жри же, жри своих соседей:
Не ты – так бурые медведи,
И кабаны, и прочий сброд
Тебя, и их, и всех пожрёт.

Зарежь походной вилкой Свету,
Любовь своих наивных лет,
Пусть станет Светочка котлетой –
Её дразнили рифмой этой,
Забавно. Света на обед.

Костёр учительницей первой
Зажги смелей, ведь скоро ночь,
И пусть она совсем не стерва,
Но завела ведь, ведьмы дочь,
В такую глушь, так пусть горит –
Огонь отпугивает белок,
А запах будит аппетит…
Эх, жалко, круг друзей так мелок...

К утру вернёшься ты домой,
Пускай один, зато живой,
И завтрак твой сотрёт навек
Поход с ночёвкой, человек.

Ты не был так давно в лесу,
И все плоды образованья
Тебе лишь муки принесут:
Ты книги ел как колбасу,
А это, судя по преданью,
Лишь к несварению ведёт.
И засорился мыслевод.

И засорились мысли, вот.
И зачерствели души, вот.
Уж лучше водку лей в живот,
Нацистом будь или евреем,
Но не читай в немом безверьи
Словам – тому, что до всего.
И даже если люди – звери,
Уж лучше вы соседей жрите
И практикуйтесь в динамите,
Но только книги не читайте,
Раз их идеи на санскрите
Каком-то непонятном скрыты
Средь русских букв, средь гладких видов
(Среди всего, что ерунда),
Плитой из цельного гранита
На дне бездонного пруда.

Я выведу теорию безумия,
Но сам её, наверно, не пойму,
Ведь это, безусловно, полнолуние,
Хотя и непонятно, почему.

И ветки посрывало, и околицы,
И шум, и суета на голове,
Когда-нибудь всё это успокоится,
Но, кажется, что точно не во мне.

Наследники, надменники, нахлебники
Нахлынут, напролазят, налетят,
И будут прилипалы-проповедники
Пытаться возвратить мой мир назад.

Зачем? Ведь это будет слишком правильно –
Вернуться и всё заново пройти,
Но не хочу, чтоб было перетравлено
На белый лист всё смрадное в груди.

Истлеть хочу, постылые чудовища,
Изгнить, чтобы оставить в стороне
Вас, не умевших отыскать сокровище
Безумия в сияющей луне.

А по небу плывут паруса,
Только их не заметят глаза:
Паруса наполняются ветром,
А глаза подчиняются свету,
Не найти оттого им друг друга.
Разве только на дальнем Плутоне,
Где ни света, ни ветра, ни звука
Вечный космос вовек не проронит,
Паруса и глаза станут ближе,
Только пользы я в этом не вижу.

А ещё есть река и есть уши,
Есть строка и незрелые груши –
Много братьев, навек разделённых
Тьмой эпох и догматами веры
Через смысл наших фраз потаённый,
Через все недомерки и меры,
От рожденья Вселенной до мига,
Где наш мир как открытая книга
Яркой буквой сияет и плачет
Оттого, что не важно, иначе
Или так повернётся реальность –
Отражение нас повторяет,
Но не ведомо, где зазеркальность,
А где сами мы. Видимо, краем,
За которым понятно всё это,
Не является разум поэта.

Разум ест что попало,
И конец от начала
Отличить невозможно.
Я дышу осторожно,
Ведь по небу плывут паруса,
И дыханье сбивает их с курса.
Кирпичом начертил. Полоса,
А за нею какая-то муза
Мимолётная и на сегодня,
Лишь мгновенье она не обуза
И хотя бы на что-то пригодна
Или истинна.

Разоряются тресты и банки,
Кризис вдарил по всем без разбора,
Только, братья, - всё это обманка,
«Кризис» – это синоним «позора».

Кризис там, где слепые с глухими
Спорят средь нечистот либеральных,
Но идеями явно иными
Нужно жить, и их сущность не тайна.

Вот возьмём, для примера, Корею,
Ту, что с севера давит на глотку
Бюрократам, буржуям и геям,
Ждущим с бирж позитивную сводку.

Кот с Уолл-Стрит медь в кармане считает,
Экономя на всём и повсюду,
А корейский народ в сердце мая
Нам являет подземное чудо.

И трясётся порода от правды,
Чтоб дрожал сам Обама угрюмо,
Ведь без нефти, сквозь стену блокады,
Ким Чен Ир нос утёр толстосумам.

Громче взрывов любых килотонных
Прозвучала народная слава,
И враги пролетариев тонут
В налопаченных ближнему ямах.

Так пойдём же дорогой Восточной,
Пусть гниёт этот Запад в компосте,
В демократии этой порочной,
Нам препятствием служащей в росте.

Пусть сияют над нами зарницы,
А не «баксы», лжецы и проныры.
Бомбы есть, есть улыбки на лицах,
И лишь в них есть спасение мира.

Ты вспыхнула и погасла.
Физик нашёл бы причину,
А философ – следствие,
Но пробить стену молотком
Вряд ли любой из них
Решился бы.

Ты вспыхнула и погасла,
Как будто картина маслом
По Тёрнеру. Так прекрасно.
Смотрю в темноту, и света
Не нужно, ведь есть идеи,
И руки есть тоже где-то,
С другой стороны, нигде я,
А значит нигде и руки,
Нигде целый мир от скуки.

Замкнулось, мой космос сглажен,
Став жертвой наивной кражи,
Ведь выбор, быть голым или
Одетым (будь он мне важен),
Теперь потерял бы в силе
Стократ или, может, больше.
К тому же окрест на мили
Нет грусти, китов и Польши.

Похитивший эти тлены
Был явно самоубийца,
Но всё же проводка в стенах
Мешает мне веселиться.
Достану как дань наследству
И вдарю по беспокойству,
По старости и по детству,
По трусости, по геройству,
Чтоб было дырой в бетоне
Воззванье моё к Вселенной:
«Я здесь, в этом самом доме,
Беспечно и столь степенно
Пробью плешь в таком совершенном,
Что даже последнему из учёных,
Даже психологу, или экономисту,
Или скотине бездушной
Не пришло бы в голову
Разломать подобное».

Я красотою переполнен был,
А вы лежали трупом бездыханным.
Ну, не беда, я ворон чернокрыл,
И потому всё в вас благоуханно.

Как началось? Знакомства славный миг
Встречал я затрапезно вялым сыром,
Остатком прежних дьявольских интриг,
Средь крыс и тварей мусорного мира.

Но вы явились как пожар, как бред,
Звучали так наивно ваши речи,
На них грешно ответить было «Нет»
Или смолчать в тот незабвенный вечер.

Я сыр отдал, ведь ваш прекрасный стан
Для спринта непригоден был до смеха,
Я пел вам, вы бежали, но в кустах
Вас не могла скрыть ваша рыжесть меха.

Я ж продолжал вам петь и день, и ночь,
Когда вы ели сыр и спать пытались,
Когда меня прогнать хотели прочь,
В конце дня, в середине и в начале.

Следил за вами мой стеклянный глаз,
Влюблённой негой взгляд был переполнен,
И клюв начищен только ради вас.
От счастья выли вы и грызли корни.

Тьмой чёрною кружил над головой
И каркал ради вас ежеминутно,
Шурша крылами и неся покой,
Пока вы не издохли почему-то…

О, сколько накопил я красоты,
И как с ней сочетается удачно
Ваш труп. Вы воплощение мечты,
И час настал обет исполнить брачный.

И раз уж вы так сказочно мертвы,
Так быстро остываете средь ночи,
Позвольте «ты» взамен сухого «вы»,
Душа моя того безумно хочет.

Я выскажу признания свои
Но выражаться буду не словами:
Я плоть твою сожру в знак той любви,
Что навсегда останется меж нами.

Сквозь рёбра к миокарде проклююсь
(Любовь ворон не ведает преграды),
И сердца два соединятся пусть,
Поверь, моя родимая, так надо.

Raspberry heaven kokoro ni hane wo motte tsutate mune no sasayaki ima, kaze ni notte kokoro wa hoshi no kanata negai wa kanarazu kanau ai ni kitte sono kagi wa mirai e mado ni sotto yobu koe wa koi no yokan soshite mada tooku no ai demo shinjiteru asu wo shinjiteru kimi wo Rapsberry heaven hitori ja naite yakusoku shita ne heaven Raspberry heaven amai namida rakuen de mata hohoen de Raspberry heaven mukae ni kita no yasashii yume no heaven Raspberry heaven,I'm coming back to you rakuen no hana saita hi ni kimi to futari... futari de aimashou hikari ga oikaketeku mabushii shiawase no chizu hora, suteki da yo ne hikari ni yasuragu toki samishii kao ni sayonara mitsuketai omoi de no houseki "soba ni oide" sono koe wa koi ni yureru watashi? demo koushite shizuka ni matteiru asu wo matteiru kimi wo Raspberry heaven yorokobi no nami tadayou mama ni heaven Raspberry heaven hitomi tojite kobune wa doko ni nagareru no Raspberry heaven dakishimetakute tanoshii yume no heaven Raspberry heaven,I'm coming back to you rakuen ni hana utsukushiku kimi to futari... futari de aimashou

Малиновое небо Сердце шепнёт, и ветер окрылит Мой огонёк негаснущей надежды, Шёпот по ветру полетит. Мой адресат сегодня небеса, Только на них могу я полагаться В тонких переплетеньях столь непростой любви. Верю я – прозвучит в предночном окне Через всю бесконечную даль Твой ответ, ведь те чувства во мне Непрерываемы, Непредаваемы. Небо из малины! Поверь, что там, на небе, будешь одинок ты недолго. Небо из малины! Как сладок боли вкус, Раз твоя исчезла грусть в райских чертогах. Небо из малины! Я вижу сны о небе или небо видит о нас сны? Небо из малины! В момент твоей весны Распущусь на небесах цветом прекрасным, И мы, глаза в глаза, Будем всегда вместе и одни. Путь освещён уверенностью в том, Что только он ведёт к любви и счастью. Мир мой навек преображён. И оттого забуду про печаль. Ради чего рыдать и сокрушаться, Если в душе всё так же звенит любви хрусталь. Эта даль так близка, что моя рука Дотянулась бы в миг до неё, Но судьба не должна быть легка: Лесенки в рай, увы, Неосязаемы. Небо из малины! Весь океан воздушный нашу страсть себе не получит. Небо из малины! Но я плыву вперёд, И твоя звезда ведёт в райские пущи. Небо из малины! Весёленькие жмурки на просторе сферы небесной. Небо из малины! В момент твоей весны Я приду в цветущий рай. Будем мы вместе Встречать бескрайний май. В этом судьба любящих сердец.

***
Я куплю себе ботинки новые,
Если старые вдруг износятся.
Впрочем, это, конечно, вряд ли –
Есть у них ангел-хранитель:
Даже обувь имеет
Сверхъестественное
Что-то такое.
Так что буду
И дальше
Босым
Я,
Если старые ботинки вдруг износятся.

***
Если в душе женском вода отключится,
Или полчища комариные в мае появятся,
Верь, товарищ, – всё у тебя получится…
Или может сантехники комарами подавятся.

***
И наступили сентябри,
И что-то важное внутри,
А всё неважное забудь,
Наружу сунь куда-нибудь,
Чтоб не пропали сентябри
Средь маловажного внутри.

Заслоняйся ладонью от вечного света,
А ладонь у тебя широка как планета,
Как хвостатая в небе комета рука
От запястья. Кому-то, конечно, приветом
Взмах подобный казался бы издалека,
Но понятно – от страха жест суетный этот.

Что ты знаешь о вечном, глядящий в окно?
Чуждо чувство бессмертья идущим на дно.
И мгновенный поток, и бескрайность Вселенной
Сам с собой увяжи, если сможешь, в одно.
Слишком сложно всё, всё невзначай постепенно,
Начинай безначальное ткать полотно
И степенно внемли. Но не слышит твой слух,
Ведь он даже к себе нескончаемо глух.

Но есть прелесть и в вечности даже такой,
Что является силой в безмерном бессмысльи,
Что, покой принося, отнимает покой.
Говорят: «Пауком будь», но сети провисли,
И не видно в них линий судьбы и любви,
Только краткая отпись во славу ума,
Та авоська в твоей пребывает крови,
И в неё ты добычу лови – не лови,
Лишь потоки намёков и снов бахрома
Попадает, раз ты оградился стеной,
Не позволив фалангам род действий иной.

Не спасает толпа от петли и тюрьмы,
Прячет тьма не пороки, а средства борьбы.
У любой кутерьмы есть беспечный итог,
Заслонись от него – мир останется прежним,
Но надежды – они словно в горле комок,
И, к тому же, предмет, называемый стержнем,
Всем рабам упирается в скрюченный бок.
Вот крючок, вот курок, или, может, победа?
Прорицай наугад возраст, пол, имена,
И читай: «Свет вокруг, тьмы вообще в мире нету,
Свету, в принципе, тьма отродясь не дана».
И ладонь шириною всего в планетёнку
Не сумеет такую свершить работёнку.

Я сидел в тоске бессонной,
Только вдруг паркет бездонный
Приоткрыл потусторонний
Цельносделанный мужик.
Он не пил, пока возможно,
Смело взглядом осторожным
Как буравчиком подкожным
Вскользь меня свой взгляд на миг
Бросил…
Что-то греческое в носе
У него, а может осень
Вовсе…
«Водка есть?» «Лосьон в наличьи,
Сам-то я от непривычья
Воздержусь, но вам приличья
Не мешают (для чего
им, бессмертным, это психо-
-толерантно-штампо-лихо?)»
Пил стремительно и тихо
Из флакона моего
Он…
Исчез в ночном проёме
Сон…
Мой гость потусторонний,
Он
В космической короне
Самый крупный из алмазов,
Или просто способ дерзкий
Не идти на компромисс
С чем-то очень богомерзким,
Ведь скатиться подпол вниз
Лучше, чем лежать на полке
Сытым, в галстуке и в чёлке
Или в той тоске бессонной
Между полом и побелкой,
Между атомом и тонной,
Не гигантской и не мелкой
Мыслью…
Жить ни дном, ни в лом, ни тенью,
Но в тепле из страха с ленью
Пред опасным увлеченьем
Высью…

Я сидел в тоске бессонной,
Только вдруг паркет бездонный
Приоткрыл потусторонний
Цельносделанный мужик.
Он не пил, пока возможно,
Смело взглядом осторожным
Как буравчиком подкожным
Вскользь меня свой взгляд на миг
Бросил…
Что-то греческое в носе
У него, а может осень
Вовсе…
«Водка есть?» «Лосьон в наличьи,
Сам-то я от непривычья
Воздержусь, но вам приличья
Не мешают (для чего
им, бессмертным, это психо-
-толерантно-штампо-лихо?)»
Пил стремительно и тихо
Из флакона моего
Он…
Исчез в ночном проёме
Сон…
Мой гость потусторонний,
Он
В космической короне
Самый крупный из алмазов,
Или просто способ дерзкий
Не идти на компромисс
С чем-то очень богомерзким,
Ведь скатиться подпол вниз
Лучше, чем лежать на полке
Сытым, в галстуке и в чёлке
Или в той тоске бессонной
Между полом и побелкой,
Между атомом и тонной,
Не гигантской и не мелкой
Мыслью…
Жить ни дном, ни в лом, ни тенью,
Но в тепле из страха с ленью
Пред опасным увлеченьем
Высью…

В соседних квартирах живёт кто попало,
Наверное, чем-то прогневал я Шиву,
Раз должен теперь средь весны и металла
На стуле сидеть, улыбаясь им лживо.

И карма помой надо мною довлеет,
Зловонная, если быть слишком серьёзным.
Вокруг все мудры, как столетние змеи,
Но именно это до смерти несносно.

По-моему, много их слишком и часто,
Практически столько, что сложно руками
Душить их. Давитесь жратвою. Согласны?
Кормлю на убой этих тварей словами.

Аллё? Это ЖЭК? Надоели уроды,
Пусть чакры прочистит в ржавеющей ванной
Ваш слесарь-сантехник брахманской породы,
Не справиться мне одному с свадхистханой.

Сантехника нет? Пусть придёт санинспектор,
Ведь он санитар, это стоит немало,
Задам я ему самый правильный вектор
К тем тварям, живущим в квартирных подвалах.

Возьмёт пусть побольше крысиного яда,
Ведь нечем уже угощать ребятишек
Соседских, когда хороводят шарады
Они на моей накренившейся крыше.

Но нет, санинспектор в декрете бессрочном,
Плодит тех, кого убивать был обязан,
Я трубку повешу, хоть кто-то пусть точно
Повешенным будет в итоге приказа.

А после обязан глазеть на прохожих:
О, Шива, я вынесу ради тебя
Позор лицезрения собственной рожи
В их вялых чертах и в их складчатой коже,
(И даже во всём, что под кожею тоже
Похоже, похожи, похожи, похоже),
При этом ни им, ни себе не грубя,
Но лишь потому, что смеяться готов
Над всем, что придумал скучающий Бог.

Порою лучше скрыться в коме,
В стройбате на рытье окоп
Или в ухоженном дурдоме,
Чем так вот, в неприкрытой дрёме,
В колени упирать свой лоб.

Дурдом – отличнейшее слово,
И дело славное вполне,
Оденьте белые покровы,
Придите, слишком нездоровы
Дурдум кружения во мне:
В них отражаются коровы,
Висящие в ночном окне.

Не всё висящее стреляет,
Увы, людская лжёт молва,
И потому коровы в стаи
Сбиваются и улетают
На юг, где небо и трава,
На небо, где трава и юг,
На травку, где юга и небо,
И возвратятся, сделав круг:
Так жизнь свою без зла и вьюг
Катаются, как сыр по хлебу,
И маслом вниз всегда и вдруг
Коровы падают беспечно,
Их путь есть заастрально-млечный
Набитый звёздами сундук.

Блеск звёзд не подлежит обмену,
Он расточится в шуме дня,
И потому туда, где стены
Раскрасит осень под себя,
Туда, где мелкие проблемы
Заглушит старший брат, любя,
Где интересен бред несносный
Светилам всяческих наук,
Я ухожу из тьмы курносой.
Мычите – побреду на звук.

Бреду в бреду и набреду
Не на беду, так на еду…

По дну Гибралтара украдкой
Бредут обезьяны на север,
В Европу. Их цель не загадка –
Они здесь для кровосмешений.
Теченьем заброшено семя,
Чтоб помнили разные финны
Об истинном происхожденьи
Своём от нелепой скотины,
Мохнатой бесхвостой макаки.
Что строите постные мины,
Эстонцы, румыны, поляки?
Взирайте: в рожденьи и в смерти
Не многим вы лучше, поверьте.

Привет, берберийская дева,
Почти что во всём королева,
Как там, под водою пролива,
Живётся свободному зверю?
Молчит… Ищет вшей в братской гриве,
Подобно иранцу с евреем
На саммите антирасистском.
Приматы! Друг к другу вы близко!

Сольёмся же в родственной связи,
Пускай обезьяны пролазят
В Европу, в которой изжиты
Границы и все предрассудки.
Макак, подчинившийся быту,
Трудящийся в офисе сутки,
Уплатит налоги,
И в старости ноги
Протянет в гробу монпарнасском.
По дну Гибралтара
Придите к нам, твари,
В порыве, конечно же, братском.

Откроем им двери,
Терпимее будем:
Хоть люди – не звери,
Но звери ведь люди.

Ты чувствуешь? Это туман.
Твой скруббер Вентури не справится с этим,
Увы, барботажные пенные сети
В условиях данных – обман.
Туман выжимаем в стакан…

Ты помнишь июнь? Быстротечные ночи
И дымка на гране зари,
Ты чувствуешь, сердце стучится и хочет
Войти в двери чистой любви,
Но ты инженер, дух твой истинно прочен,
Ты, в сопло туман загоняя, хохочешь
Над сонмом слюнявых идей,
Ведь истину лишь КПД отражает,
Фильтрация – вещь, безусловно, святая,
И выше пристрастий ничтожнейшей стаи,
Зовущейся миром людей.

Форсунки, провальные сетки, упоры,
И фланцы, и трубки, и гидрозатворы –
Почти что живой организм.
И воздух очищенный в лёгкие входит
Назло бесполезно-пахучей природе.
Прекраснее лишь коммунизм!

Однако, всё тот же туман,
И пусть неизвестно, что более вечно –
Законы Ньютона иль ветер беспечный,
Бегущий по хлебным лугам,
Но ты постарайся, чтоб воздухом чистым
Дышал пролетарий и все коммунисты.
И Ленин чтоб был в мавзолее лучистым,
Без лени фильтруй облака
И пей их, на то и стакан
Прилажен к твоим загорелым
Натруженным смелым рукам,
Ты тело, воистину, тело,
И телу сегодня ура!

Но всё-таки, это туман…

А что, если рамки
(На то ведь и ночи)
Раздвинуть, приличия света поправ,
Эстетики в банке
Не всякий захочет,
Древнейшие мысли в янтарных стихах
Для зим у камина,
Для гнущего спину
Под гнётом обычных страстей,
Но крылья и перья
Не станут в неверьи
Расти у застывших идей.

А мне бы на небо,
На юг или лошадь,
Поминки, конечно же, тоже сойдут,
Широкого хлеба
И свежую площадь,
Да рыбы шершавой в японском пруду,
Но вместо полёта
Сухая дремота,
И вместо лошадки овёс,
Я сам чья-то булка,
И паперть, и втулка,
С меня незатейливый спрос.

И вот потому-то
Без лишних увёрток
Скажу назначение заданных строк:
Чтоб спать ближе к утру
Сном красочно-мёртвым
Я к радости мира и собственной мог,
Пишу, чтобы было
Не кстати, не мило,
А просто чтоб было вовне,
Так просто спокойней,
Когда мыслей войны
Проходят уже не во мне.

Стихом зашвырну я подальше их все,
И будет во сне радость мне по весне.

– Привет. Мне кажется, ты говоришь с кем-то по телефону.
– Да, это так. Я был среди ночи разбужен желанием поговорить. Мне нужен был нужен был нужен был нужен был повод был жить.
– И что же могло породить это странное бегство в общение? Чему возмещением может служить бесконечная болтовня?
– Ни дня я не жил без себя. Надоело до чёртиков. И даже не я надоел, а отсутствие мнения и тени спасения в свете проснувшейся лампы.
– И кто же ответил тебе в телефоне?
– Я этого даже не понял. По-моему, я…
Дай лапу мне, мой аппарат телефонный, виляя сигналов хвостом. Закапай мне в уши свой воск непрерывных гудков. Ничем я от слов отличить их не смог бы, но тут вдруг неожиданно друг незнакомый (практически незаконный) без предварительного уведомления набором…
– Привет. Мне кажется, ты говоришь с кем-то по телефону.
– Да, это так. Сегодня случайно свой ужин сумел наизусть проглотить. Скажу даже больше: по лужам сквозь двор пробежала собака. Молчать о таком совпадении просто преступно!
– Но разве не сам ты твердил, что цветёшь пузырями и что растопление льдин приведёт к наводненью словами в стакане?
– Нет-нет. Это всё это было вчера. Но всё-таки решился позвонить, дурак. Наверное, напрасно, но, конечно, так, а может и ток – я часто плутаю в фонемах.
– И кто же ответил тебе в телефоне?
– Я ясно вспоминаю март, бездонный своим непостоянным очертаньем. Я, видимо, с утра был вялосонный и ничему не уделял вниманье, а тут ещё болела голова. Я спать пошёл. Пока. Бросаю трубку.
– И не забудь одеть сомнения на ночь.
– Овечья тьма. Я жажду сновиденья.
Гудки…

Как много всемогущий Бог
За день шестой придумать смог,
И вот уже по всем долинам
Гуляют кошки и слоны,
И некошерная свинина,
И несъедобнейшие мы.

Козлы сбиваются в стада,
Всегда кучкуется по миру
Разнообразная еда:
И бык, и овцы, и тапиры,
И даже люди, чёрт возьми...
Он взял… Без страха… Без возни…
Теперь мы все, когда не в стае,
Многосторонне изнываем.

Страдаем от даров с небес,
Боимся своего бессмертья,
Плутаем, создавая лес
Непониманья. Крутит вертел
Слепой, но хитроумный бес.

Незрячих просто заблудить,
Связав в кольцо надежды нить,
И вот уже довольны вместе
Тупою радостью в хлевах.
Мясник, мне окорок отвесьте,
Он будет лучшею невестой
Как с виду, так и на словах.

Вот и фата… Но, стоп! Зачем?
Не тороплюсь, приплод не к спеху,
Всё это шум, тоска, помеха,
Со стадом сам себя я ем.
Я на диете, кто со мной?
Ведь где-то есть и день седьмой…

Я не спал сорок восемь часов,
Но почти что везде я здоров,
Так здоров, что могу между строчек
Над собою читать облака,
Но, однако же, вскользь, между прочим…
И листать поленилась рука.
Дайте мне самый новенький том,
Чтоб не как у Коэльо всё в нём.

Помню смутно минувшие дни.
Что же мне написали они?
Ах, припомнил, там что-то про ночи
И про свалки небесных светил,
Только был я тогда неурочен
И другим свой досуг посвятил.
Пропадут же они непременно,
Ведь вся память без памяти тленна.

Нужен символ удачному дню,
Как весной первоцвет нужен пню,
Чтобы вспомнить о чём-то хотелось,
Что-то стадное прямо до слёз
(Потому что лишь стадное смело,
И при этом без явных полос),
Но желательно, чтобы рога,
Или жабры и блеск плавника.

Раз в секунду стабильный удар,
Раз в полгода по плану пожар,
Газ и воду пустили по трубам,
Жаль, что рыб не пускают по ним.
Только шепчут упрямые губы:
«Голос правды оставьте глухим
И, прошу, приведите коров,
Чтоб весь мир мог узнть – я здоров».

Вот приходят коровы и рыбы,
Чтобы важный член мира не выбыл,
А ко мне не пришли…