Серый пик посреди полдня,
Карабкаться, подобно пауку,
Одолевая километры часов,
Выпивая литры секунд,
Чтобы пропустить их через кровь
И выплюнуть потом
Смятым комком памяти,
Переливчатой струёй мировосприятия,
Создающей поток,
Над которым так важно
Аккуратно ступать по понятиям,
Чтобы не путать следы
В уверенности, что кто-то пойдёт по ним,
Что кто-то обязательно дышит в спину,
Хотя и не видно никого,
Хотя и все следы разные
И нет ни одного единообразного.
Откуда эти странные мысли?
Надежды эти откуда вышли?
Ведь чтобы идти вслед,
Оставляющий след должен быть нужен
И нагружен чем-то идеальным,
Некоей звенящей необходимостью,
Тикающей во все стороны.
Оставляющий след должен обладать необратимостью,
Чтобы не пришлось идти по кругу,
Подобному полёту ворона
Над полуистлевшим зловонным трупом,
Готовым стать едой всякому,
Кто не брезгует.
Только вот знаками
Этот полдень напоминает
О напрасности надежд на падальщиков,
И уж тем более на падаль.
Смерть – это то, чего не бывает,
Но можно ведь вечно ползать кругами
Пауком по поверхности яблока,
Одним единственным насекомым
По одному автономному фрукту.

Блестит кота румяный глаз.
И сонный он глядит сейчас.
Пыхтит кота пушистый бок,
Притом у самых наших ног.
Хладит кота сопливый нос,
Но носом кот в подушку врос.
Летит кота воздушный хвост,
И путь его совсем не прост.
Гудит кота могучий храп,
Тряся хитросплетенье лап.
Ушами, чуткими, как слон,
Весь мир навеки покорён.
И неотступно, как часы,
Кошачьи движутся усы.
Вот мозг кошачий, вот язык,
Вот пенис, анус, коготь, клык,
Но даже кончика кишок
Хватило б, чтоб культурный шок
Смог испытать рассудок мой.
А тут вонючий, хитрый, злой,
Ленивый, жирный и такой
Огромный цельный шмат кота
И вся кошачья ерунда,
Его нежнейший концентрат,
Его надменно-наглый взгляд,
Его ухмылкой свитый рот
Мне жить спокойно не даёт.
Сижу как в печке на доске,
Почти что изнемог в тоске
От этих непонятных чар,
Во мне затепливших пожар.
Пойду-ка дуть ему в живот,
Чтоб не лежал без дела кот.

Ты берёшь с полки банку картошки,
Чтобы смыслом наполнилось лето.
Ты поешь, посидишь у окошка
И за смыслом полезешь в газету.

За газетами книги, журналы,
Телевиденье, шум Голливуда,
Пропаганда, война, только мало,
Мало смысла в них всех почему-то.

Среди сотен возможностей равных,
Как великий осёл Буридана,
Ты искал «второсортных» и «главных»
Поступательно и беспрестанно.

И чем больше источников разных,
Тем вернее закон непреложный –
Поиск был изначально напрасный,
Так как целью служил пункт ничтожный,

Но забылось, зачем что-то ищем.
Как итог – результат бесполезен.
Не накормишь сужденьями нищих,
Да и истина в рот им не лезет.

Не найдётся вовек назначенье,
Если в бешенной гонке за смыслом
Жить забудем, став призрачной тенью
И рабом нашей собственной мысли.

Против крысы не попрёшь.
Вся в шерсти, а хвост лысый,
И ничего не сделаешь с этой крысой,
С длинным и подвижным её носом
И с таким неопределённым ростом,
Что и в холке невысОка,
И длинна с любого бока,
И два зуба, и два глаза:
Что не съест – увидит сразу.
Крыса…
Подходящее название,
Даже странно немного, что ранее
Это могло быть всего лишь звуков набором,
А не категорией и смыслом слова.
То есть когда-то кто-то
Говорил кому-то: «Крыса»
Без всякого смысла,
Просто чтобы разрезать упругую плоть тишины
Звуковым потоком волны,
Но прошло время,
И вот она, мохната,
Повсюду сеет семя
Своего разврата,
И голым хвостом заметает след,
Дотронешься – аж воротит,
Но ничего не сделаешь ей в ответ
И всей её неприятной породе.
И идёт, как танк,
И не остановить никак,
Разве только отойти,
Чтобы не связываться
И не быть на пути.
Пусть идёт.
И без неё проблем достаточно.

Дождь касается твоего лица,
Дождь смывает сам след свой без конца,
След свой без тоски, свет свой с фонарей,
Светоотблески через призму дней,
Через призму глаз, сквозь стекло зрачков,
«Раз, и раз, и раз» - шум его шагов,
Блеск его огня несмываемый,
Гром его звенит нескрываемый.
«Раз, и раз, и раз» - шум его шагов,
Небо решет шлейф, уши режет зов.
И не важен кров, и не то уже,
И одно окно, и насквозь прожжЕн,
Потому что хлад через небеса,
Потому что млад. Потому что за.

На солнце, на небе
Румяные щёки загара.
На парки, трибуны
Они опускаются бойко,
И лишь собачонки
Ютятся в прохладе подвалов,
На зависть им бодро
Повсюду пещерные люди
Гуляют…

По солнцу по спичкам
Идёт перекличка,
И тянут усталые тучи свой жребий.
Короткая – дождик,
И длинная – тоже,
Такая у них лотерея на небе.

По лицам прохожих,
По мордам похожим
Внизу производят под каплями смеха
Расчет всенародный,
Такой же свободный,
Как выбор, уже проливаемый сверху.

И ходят в скрижалях,
И род продолжают,
Набившись то в клуб, то в музей.
И топчут, и входят,
Согласные вроде
Делиться на жён и мужей.

Кто встал, тот и виден.
Кто встал, тот и лидер.
Но встанет всегда лишь один
Желанным легатом
В венце волосатом
И скажет за всех: «Мы хотим!»

Желаем он будет,
Желаньем осудит,
Женаньем окрутит привычный итог.
И тихие крыши
Сквозь вечер услышат,
Как жертвой его принесут люди впрок.

Лишь Август Октавий
Беду мог исправить,
Желанье любви заменяя войной,
Но сгинули в Лету
Герои, победы.
Идите, трубите в свой рог золотой,
Раз вы проиграли.
Но всё же в печали
Едва ли, едва ли.
Ах, лучше б вы были
Как Август Октавий.

Без сына, без дочки,
Всегда на замочке.

Нажму на кнопку автомата,
Как жал десяток раз когда-то,
И вновь сработал автомат
Одиннадцатый раз подряд.

Такая хмурая привычка –
Рефлекс мгновенной переклички,
И всё по полкам. Каталог
Полн и подшит, а как иначе?
Ведь изначально весь итог
Подсчитан, снят и впрок потрачен.

Я мог бы пёсика себе
Избрать помощником в борьбе,
Но он бы был так дружелюбен,
И отключить его лишь раз
Сумел бы, дав зверюге «в бубен»,
Точнее, просто между глаз.

Ни черепахи, ни форели
Чтить дисциплину не хотели,
Лишь ели, спали и вокруг
Помёт свой тёплый оставляли,
И с ними было б больше мук,
Возни, мороки и печали.

Раз только шестерни умели –
Ценить процесс превыше цели,
То мне «термех» и друг, и бог,
И робот мой устало клонит
К розетке электронный бок
В логичнеейшей, но всё же дрёме.

Спаял, сваял, включил, нажал,
Послал на вход любой сигнал.
И не сравнить с пищевареньем
Потоки данных через кэш.
Прошу, ещё одно мгновенье…
Но нет, пора. Уснул промеж
Решённых матриц автомат.
И сну его всецело рад,

Ведь он по графику, а я
Был как капризная свинья,
Ропща на цикла завершенье
(К тому ж, успешное вполне).
Спи, робот мой, без тьмы сомненья,
Без страха, скорби и движенья,
С тобой стабилен я вдвойне:
Ты верно трактовал смятенье,
Произошедшее во мне.

Даёшь прожектор перестройки!
Нескромный ставим мы вопрос
(Зато, конечно, очень бойко):
Когда, раз рейтинг так возрос,
Объявят нам обожествленье
Отдельных всенародных слуг?
Ждём легитимного мгновенья,
В которое предстанем вдруг
Рабами нового пророка.
Готово наше большинство
Избрать его хоть на три срока,
И даже, может быть, на сто.

Но не спешит прекрасный гений,
Устало закатив глаза,
Однако ждут его олени
Доверчиво, без сна и лени,
С заранее готовым «За!»

Приди же к нам, пастух сохатых,
Дай то, чего желают все:
Кому покой, кому мандаты,
Кому страданье на кресте.

Чтоб знали мы, почём фунт лиха,
Душился каждый чтоб протест…
Но нет, опять одна шумиха,
Один лишь праздный манифест.
Ни грамма тоталитаризма,
А ведь хотелось полкило.
И никакого катаклизма,
Лишь сплетен горы намело.
Мир увядает, мир ничтожен…
Эх, дал бы кто ему по роже.

Так солдат умирает во имя орла,
Смерть такая ему, очевидно, мила.
Он не знает, а может, не хочет узнать,
Что погибнет не лучше, чем грязная блядь.

Так на смертном одре поседевший мудрец
Предрекает себе достославный конец.
Окружённый наследством, средь скорби и слёз,
Он умрёт, как в канаве затравленный пёс.

Так с презрением мстит неокрепший поэт
Той, что видеть не хочет в нём счастье и свет.
Ей отплатит сполна одинокий бунтарь,
Просто сдохнув, как сдохла бы всякая тварь.

Жизнь ценна, только если не жаль ей рискнуть.
Потеряешь… Ну что ж, в том азартности суть.
Но неважно, за что принял в сердце кинжал,
Очень глупо гордиться тем, как проиграл.

***
В мире столько отличных книжек
Для Маришек, Иришек, Мишек,
Но для них это всё – излишек.
Только шелест страниц - он тише
Замечаний их в каждой речи,
Безразличья их и отмашек,
Он веселья и жизни мельче,
И совсем бесполезен даже.
Бестолковее, ниже, тише –
Оттого я его и слышу…




***
Храни нас от любых сомнений…
И имя не даём тебе…
Храни от лёгких избавлений
И от отказа жить в борьбе…

Укрой от знаков провиденья,
От шума нашей суеты,
От славы и благоволенья
Спрячь под покровом нищеты.

Мы просим, будь всегда нас выше,
И молим не внимать мольбам:
Пусть никогда нас не услышат
И не ответят небеса.

И пусть судьбе навеки будет
Дано укрытие от глаз…
Храни нас: мы всего лишь люди
Средь бездны вечного «сейчас».

Распустились соболя.
Славно вдоль дороги
Колосятся их поля,
И хвосты, и ноги.

По соседней стороне,
Где асфальт проложен,
Едет на своём коне
Парень темнокожий.

Мёртв король, но жив порой
Президентом первым,
И не стоит нам с тобой
Тратить наши нервы,

Потому что даже он
Всё равно такой же,
Как любой индийский слон,
Или даже позже.

Даже, может, он и клон,
Даже, может, мачта он,
Но мечта, но страсть и сон –
Ими взгляд не наделён
При броске на седока,
И седок смущён слегка.

И седок лежит в гробу,
На коне и в шёлке,
И в руке его гарпун,
Только всё без толку.

Приходили рыбаки,
Конюхи, девицы,
Но, хоть как отбрось коньки,
Мир не удивится.

Посудачили чуть-чуть,
Выбрав новых негров,
И опять свой вечный путь
Продолжали бегло.

Но приехал всё ж не зря
Первый средь обычных:
Распустились соболя
В наших северных краях,
Значит, новая заря
Станет симпатичней,
Если над таким взойдёт.
Так вперёд, друзья, вперёд.

Здесь нам не на что глазеть:
Слух прошёл, что где-то,
Средь хорьков и соболей
Посетил планету
Новорожденный писец.
Масло, стыд, тайга, конец…

Комплекс верности,
Комплекс древности,
Странное притяжение невозвратимости,
Страсть к безбрежности,
Подчёркнутая ощущением необходимости…

Вечер вечером
В неразмеченном
Подпространстве надменной дремоты,
Пепел, свечи, ром.
Здесь присутствует, видимо, кто-то.

Тень плетёная,
Тень претёмная,
У неё тоже есть и бокал, и сигара,
Только чёрные,
И к тому же, конечно, почти что задаром.

Есть ли разница:
Тень ли пьяница,
Или тот, кто по ту её сторону?
С нас ведь станется
Поделиться постыдностью поровну.

Освещённая
Светом плоть моя
Созерцает на стене ввиду невозможности бесконечной скорости,
Как минувший я
Допивает вслед за мной, чтоб заполнить чем-нибудь различные полости.

Это очень неплохо,
Это очень приятно,
Что такой собутыльник
Есть приватный.
С ним излишни и похоть,
И неуверенность в грядущем,
И даже мрак могильный
Не столь удушлив,
Раз уж моё прошлое
Всегда где-то рядом
На расстоянии летящего света,
Устремлённой мысли и взгляда,
И сияет кошкою
Тень комета
Хвостата-
я…

Люблю канализаций стоки,
Узор тенистых труб в подвале
И многоярусный, широкий
Коллектор тепломагистрали.

По ним придя, уйдут туда же
И кипяток, и огнегаз,
И Интернет, и свет, и даже
Потоки из фекальных масс.

Я радуюсь трубопроводу,
Готов его и обожать,
Другой бы кто такого рода
Заботой стал нас окружать?

А так счастливый и румяный
Сижу среди стальных чертей.
Они и лучший друг, и мама
Для крыс, ну, и для нас, людей.

От нечистот, от тьмы и скуки
Избавлен был и розов стал,
Чтоб мог я грызть гранит науки,
Не отвлекаясь на подвал.

Но помни, мой народ большой,
Что зазнаваться нет причины,
Ведь нашей истинной душой
И силой служат не вершины
Скалистых гор, на коих мы
Себя увидеть в тайне чаем,
Но пики скрыты в туч клубы,
И дым тот вовсе не случаен.
Дым означает выброс труб,
И пусть смог глуп, и густ, и груб –
Он наш провал и достиженье,
Победа он и пораженье.

И даже если маски-лица
На вид нежны, на цвет румяны,
Не стоит этим вам гордиться,
Ведь и под ними мир упрямый
Несёт зловонные потоки
Того, что тоже сущность ваша,
И лишь подкожные пороки
Ваш образ могут сделать краше.

Где-то под уровнем полночи
Тикают часы времени,
Передвигаются обручи
В такт диоксида кремния.

Но почему же думаю
Категориями такими?
Но почему же мысль мою
Не могу словами простыми
Выразить,
Выносить,
Вылизать,
Выбросить,
Вырезать.

И лишь оттого, что так очень охота.
Мне лень написать осмысленье творенья,
Придумывать как-то, зачем-то и что-то,
Сюжетную нить, и пути продолженья
Теченья того, что истает в мгновенье,
Когда изречётся, когда воплотится,
Поставив меня в положенье сраженья
С минувшим, сменившим все маски на лицах,
Все петли на спицах, все листья по ветру,
Все жалкие строчки по капле, по метру.

Без цели с отвагой,
Я вас упреждаю к тому,
Без скрытого знака,
Понятного мне одному,
Зато в честь движенья
Трёх стрелок сквозь бездну веков
И в честь положенья
Ног, рёбер, двух рук и мозгов,
По прихоти чисел,
Законов и радости дня
Я вышел/Он вышел
Из нас/из себя/из меня.

И потому-то
Где-то под уровнем полночи
Тикают минуты,
Эти неуловимые сволочи,
Характерные тем,
Что воспринимаются проще,
Если воспринимать что-то лень
Средь ночи.

Один глаз для того, кто видит.
Два глаза для того, кто ищет.
Три глаза для того, кто лидер.
Четыре для того, кто нищий.
Пять глаз для истинной картошки,
И больше тоже для неё же.
Глаза, вас вроде бы немножко,
Но всё же чересчур для рожи.

Вот ноги – с ними всё в порядке,
Вот ноги – их хоть сколько можно.
Одна беда – с ногами пятки
Растут нагрузкою порожней.
Такая сложная загадка,
Зачем при всём телосложеньи
Шершавая нам эта пятка?
Шершавость - древний враг скольженья.

По списку дальше отдых, жёны,
Доход, и радость, и тоска,
Фургончик, мебелью гружёный,
Тепло прибрежного песка,
Патриотизм и радость встречи
С влюблённым сердцем под луной,
Дни выборов и пьяный вечер,
А может просто так, хмельной.

И повторятся взгляды, знаки
Подряд, но ничего вовек
Не сохранят. И там, на плахе,
В конце уже не человек
Лежит, а целая идея,
Картина в тысячу мазков,
И мысли у него правее
Одна другой внутри мозгов.

Мозги покатятся по камню,
А может, даже, по земле.
Травой и мхом, что очень славно,
В неделю зарастут оне,
Столь непременное цветенье
Стократ сумеет превзойти
Всё то, к чему по дерзновенью
Сто тысяч ног хотят идти.

Чем больше глаз, тем больше красок
Для отмывания водой.
Чем больше глаз, тем больше сказок
Для подаяния едой.
Но больше раз не значит разность,
Раз-раз совсем не значит два
В пространствах, где разнообразность
Просторнее, чем все слова.

Я рисую круги на полях -
Я пришелец, и это положено мне.
Я рисую круги под глазами,
Чтобы краше смотрелась Земля,
А ещё я снабжаю масонов
Полотном и людскими слезами,
А ещё я воздвиг пирамиды,
А ещё я упал и разбился,
Чтобы ваши учёные гниды
Труп мой вскрыли. Но мощью Вселенной
Восстановлен был пухом из праха,
Воскрешён, словно дух на Венере
Постепенно.
Я пришелец, и это так свойственно мне:
Воскресать и круги на полях рисовать,
На тарелках пугать обывателей рать
И возиться с коровой и прочей скотиной
На лугах и в кроватях взъерошенных спален,
Но сегодня устал. Мне сегодня пора.
Даже высшим непросто из года в сентябрь
Избирать фараонов, брахманов и Будд.
Отдохну у киоска три пары минут,
С мужиками попью на скамейке двора,
Погрызу ваш мирок из бетона и стали,
Чтоб адронным коллайдером снова ворваться
В ваши судьбы глобальные,
В ваши сплетни кровавые,
В ваши доводы крайние,
В ваши тайны поспешные,
В ваши поводы хрупкие,
В ваши мысли янтарные
Пестрокрылою бабочкой
В самом сердце застывшей смолы.

***
Я люблю готовить сосиски,
Особенно, когда за окном дождливо.
Тогда достаю бережливо
Из закромов морозильных
Волшебную сказку
И в воду кидаю.
Вот-вот, сейчас распустятся, как цветы,
И даже лучше,
Ведь в цветах протеинов ничтожное множество,
А в сосисках так много сои.
А сосиски – это совсем иное.
Это песня, которую поёшь молча,
Это картина, которая рисуется на сердце изнутри,
Это музыка, которую слышу только я.


***
Снимая на память
Что-то жёлтое,
Как зубы старого обывателя,
Помни, что завтра
Может сделаться красным
Твой снимок, и ты не властен
Это хоть как-то изменить,
Поэтому будь внимателен
И осторожен
В мыслях о прошлом,
Чтобы не пропустить
Самое интересное.

По существу, ведь вполне объяснимая
Эта привязанность к собственной заднице:
Пусть неказистая, пусть некрасивая,
Ей и не нужно совсем быть красавицей,

Но без неё ни в музей, ни на лекцию,
Ни к парикмахеру, что удивительно.
Даже в Париж, в Амстердам или в Грецию
Взял бы её и хранил очень бдительно.

В хлопок и шерсть укрываю от холода,
Я и к лицу не всегда так внимателен,
И потому зад мой выглядит молодо,
Лик же обветрен и непривлекателен.

Зад защищают астральные крепости,
Тихи его непонятные радости,
А голова жадно смотрит нелепости,
Слушает глупости, кушает гадости.

         Зад копит мудрость, и речи пространные
         Не изрекает, и, в принципе, даже
         Если и вырвется что, то желанное,
         Честное и накипевшее скажет.

         Если молчанье есть символ здоровья,
         То голова отравилась смертельно,
         И из неё зачастую невольно
         Льётся какое-то мутное зелье.

         Льётся на головы столь же несчастных,
         Прячущих зад, но развесивших ушки.
         И лишь одно хорошо: не причастна
         Попа моя ко всеобщей кормушке.

         Не раздаёт и в себя не вбирает
         Бред, пустоту, развлеченья без цели.
         Задница – личность почти что святая.
         Если б мозги жить так тоже умели…

Вот потому мозг привязан наш к заднице
Как к роднику, к идеалу мышления,
Вот потому и прощаем проказнице
Все её странности и выделения.

Святость – одно, но журналам с газетами,
Сплетням с советами радостно следуем,
Только беседы все стали клозетными,
А почему – нам не важно, не ведаем.

Лучше бы вместо публичного множества
Нужников сделали больше общественных.
Мы же зачем-то разводим убожество
(Да и его, кстати, тоже посредственно).

Род наш похож на срамное пожарище,
Мир как корабль стал бедственный, тонущий.
Думайте задним умом, сотоварищи,
Раз уж ваш верхний настолько беспомощный.

Над страною патлы,
Запорошенные пеплом взгляды,
Переходы, недомолвки,
Славный праздник, вечно рядом,
Встречным взглядом,
От того, что
Полукровки,
Полуночно.
И под странным грифом «Срочно»
Поздравляю вас, родные
С днём великой ностальгии,
Раз уж все мы в отдаленьи,
Все из тех, кто может водку
По любому настроенью
Пить и даже покупать
Ради самонаведенья,
Ради самонаслажденья,
Ради самосамотенья,
Ради снова и опять.
Радий…
В небе самолёты,
Очевидно, чтобы помнили
Все мы, сколько керосина,
А не чувства для полёта
Нужно.
Можно.
Половина
Расплескалась.
Полно ли?
Или просто переполнили
Память малость.
Только это всё не важно,
Потому что в день вчерашний
Наступления сегодня,
День неназванный природно,
Непригодный для прогулок
Ностальгии день великий,
Чтобы чистый был рассудок,
Чтобы чисто под ногтями,
Чтобы чисто между нами,
И без тени.
И без ночи.
Без инако- и тем паче без несуразомысли.
Только очень
Устаёшь праздновать жизнь в её недоразумении.
Лучше присно
Либо совсем без мнения,
Либо с тем, у чего окончание
В безвременьи,
В безначалии
И, как следствие,
В приветственной
Бесконечности.