НАВИГАЦИЯ
Белый снег кружится,
И малая медведица
Не знает, что делать со своим хвостом.
Пушистая метелица
На ветвях и лицах,
На подоконниках и даже на задумчивой дворняге
Ложится пышным мехом
Кристалликов снега.

И если б был поэтом,
Писал бы я об этом
Прекрасные сюжеты
В изящные сонеты,
Но я ничуть не лучше дворника
Метлой сметаю в кучу
И ночь, и вихрь, и тучи,
А после вновь бессонница,
А после вновь нелепица,
И, словно до околицы,
Спущусь с подъездной лестницы
Поглядеть на хрусталь января,
Впитать тепла фонарный свет,
Читать немой собачий след,
Учуять через вьюжный плед
Медведицу, кружимую хвостом.




ПОСЛЕДНИЕ
Они поют, они несчастны,
Они напрасны и пройдут,
Наполнив небо ярко-красным
И опрокинув солнце в пруд.

Они несчётны, как могилы,
И искупимы, как грехи,
И разлагаются так мило,
Как будто свежие стихи.

Круги на пол, и спозаранку
На полувытянутый взор
Двадцатикратную огранку,
Круговоротный приговор.

И вот торжественный итог:
Они сумели – я не смог.




ВАГО
У соседа ботинки как у меня,
В вагоне шум, как в голове у меня,
И настроение в обществе невероятно похоже
На то, которое есть у меня.
И внутри, и снаружи одно и то же.
Вот что за фигня?

Прямо подо мною
Ведьма обитает
И своей метлою
Небо подметает,
Бурю с непогодой
Вьёт над городком,
И с её угоды
Скисло молоко.

Прямо подо мною
Ведьма хулиганит,
То нагонит зноя,
То вдруг кризис грянет,
И счета квартплаты
Взмыли высоко,
И, когда не надо,
Скисло молоко.

Я ходила в храмы,
И к ментам, и к бабкам,
Я вставала рано,
Делала зарядку,
Бога я молила,
Чтоб её изжил,
От нечистой силы
Прятала ножи.

Я сжигала ногти,
Чтоб не дать ей власти,
Жабу в огороде
Резала на части,
Я вшивала в платье
Травы васильков,
Но опять проклятье –
Скисло молоко.

И куда же смотрят
Путин и Медведев,
Если эта кобра
Снова в Сочи едет?
Но когда от сглаза
Ей спалила дверь,
Почему же сразу
Иск ко мне – не к ней?

Очевидно, мало
Я её ругала,
Очевидно, мало
Я её сжигала.
Не хватает силы
Нечисть обуздать.
Надо мной застыла
Ведьмина печать.

Потому-то, братья,
Всем нам нужно твёрдо
Выйти и сжигати
Сатанински орды.
Чтобы прекратило
Молоко скисать,
Вгоним мы в могилы
Дьявольскую рать.

Веселись же, бестья,
Над моим томленьем,
Ведь ответ по чести
Дашь мне без сомненья:
Яркими кострами
Будешь ты гореть,
За родство с чертями
В муках примешь смерть.

Не называйте имена,
Пока есть повод помолчать,
Пусть не расторгнет тишина
Свою звенящую печать.
Да и зачем, друзья, кричать,
Когда не в том её вина,
Что вновь безмолвствует свеча,
Что снова в этот час одна.

И погружён полночный дом
В потусторонность чудных снов,
И лес простёрся за окном,
И океан, и звон оков,
И страсть, и ненависть, и кровь:
Там где-то бесконечно он,
Но нужно миллион шагов,
Но слышен колокольный звон.

И рядом кто-то есть чужой,
Чужая рядом кто-то есть,
Кольцом великим окружён,
И звёзд в глазах не перечесть,
Однако можно лезть и лесть,
Пока дух сердцем окрылён,
А можно одиночка-честь,
И немота со всех сторон.

Но сон – неимоверный ход,
Удачный взгляд и крик души,
К утру легчает небосвод,
Рассвет сомнения крушит,
Но солнце тоже вьёт в тиши
Свой годовой круговорот,
Печать разрушить не спешит –
Такой у света есть подход.

Не поглотится мраком свет,
И потому на белый снег
Всё та же вязь девичьих лет
И взгляд сквозь занавеску век,
Всё остальное – праздный бег,
Имён ему достойных нет,
И в сердце тишина навек
С огнём. И в пламя мир одет.

Когда ударит электричеством,
Поймёшь, что счастье не в количестве,
Когда укусят тебя коброю,
Поймёшь – душа должна быть доброю,
Когда столкнут в бездонность пропасти,
Узнаешь цену мягкой кротости,
Когда раздавят череп молотом,
Поймёшь – любовь важнее золота.

Так что танцуй без страха смелости,
Пока конечности все в целости,
Так что глотай пельмени пачками,
Интересуйся смело тачками,
Так что тусуйся с олигархами
И привлекай бабёнок яхтами,
Так что гоняйся за победами,
В победах ничего не ведая.

Как гвоздь к полену неизбежности
Тебя прибьёт дубина к стеночке,
Как правдой океан безбрежностью
Твой труп омоет в грязной пеночке,
Как родовое обязательство
Тобой закусит слон старательный.
Смежное всё же обстоятельство –
Быть сожранным травоглотательным.

И не за то умрёшь ты заживо,
Что был скотом или предателем,
За революции оранжевость
Тебя не уморят старательно,
Но смерть придёт за то, что дерзостно
Не верил в правду дедморозову,
Предпочитая жизни мерзостной
Мирок свой серо-буро-розовый.

За это злобный Дед Мороз
Под ёлку смерть тебе принёс.

Даже если вы ни во что не верите.

Покормите медведя, когда он ревёт,
Ведь медведь – это тоже практически кот
И не должен голодным он быть или злым –
Поделитесь едой, чтобы спал до весны.

На съедение дайте свежайшую плоть
Или всё, что удастся медведю смолоть,
А медведи – они и крапиву едят,
Если вдруг упадёт на неё бурый взгляд.

И с земли подберут, не помыв, не кривясь,
Не боясь никаких в целом мире зараз,
И из лужи напьются, и шершня сожрут,
И охотно войдут в заболоченный пруд.

А всё лишь оттого, а всё лишь потому,
Что медведи не льнутся к чужому уму:
Не заботясь о мнении прочих существ,
Для берлог ищут самых таинственных мест.

Демократии им не нужнее соплей,
Даже сопли, пожалуй, им в сто раз милей.
Их леса населяет честнейшая рать,
В них орать можно, жрать и, конечно же, спать.

И орут мишки, жрут и бессовестно спут,
И в берлогах и сухость, и вонь, и уют.
И медведи не станут крутить мячик дней:
Не желают, чтоб дольше он был и быстрей.

И бегут по полям, и ныряют на дно,
Понимают, что всё в этом мире одно,
Не трясутся совсем над фигурой своей –
Потому-то они короли средь зверей.

Но царям нужно много съедобной еды
Для оснастки боков и тепла бороды,
Так кормите, пока не решил зареветь
Этот искренний бурый таёжный медведь.

Скоро время, когда переменится
Всё, что будет, и всё, что прошло,
И по-новому станет метелица
Заметать белый след за окном.

Обернёмся другими и важными,
Чтобы думать над тем, что сказать,
Чтобы в истины верить сутяжные,
Чтоб четверг четвергом был опять.

Пусть нам в след не идут, не стараются,
Ведь над нами чарующий снег,
Позади только степь простирается,
Горизонт – человеческий век.

И одни эти дни перед гибелью,
Эти серости здравых оков
Словно кто-то намеренно выбелил…
И на небе извечный Покров.

И не стоит искать по окрестностям,
По окраинам ввек не сыскать
То, что прячется лишь в бестелесности
И чему только девы как мать.

Потому каждый миг переменами,
Чтобы помнили бренность миров,
Чтобы чтили и были нетленными
Через дымки просроченных строф.

Упадут слов безвременных насыпи
Мягкой негой на резкость идей,
Заметут ветры головы фразами,
Забросают уклоны путей.

И пойдём вслед за тем, кто, наверное,
Никогда здесь ещё не бывал.
Оттого-то с тоскою безмерною
Мы взираем в оконный провал.

Вместо пули используем снег,
И проспекты как дуло к виску.
Вместо водки используем снег
И утопим в нём горе-тоску.
Вместо смеха используем снег,
Чтоб искрился, лучился он нам.
Вместо снега используем снег,
Чтоб пришла наконец-то зима.

По каналам плывёт
Прямо в море народ,
Потерявшись в своих отраженьях.
Их уносит с собой
Бесполезный прибой,
Создавая эффекты движенья.

И сквозь радости дня,
Через бытность огня
Предзакатной тугой полусферы
Соблазняют, дают
Кто успех, кто уют,
Или то и другое без меры.

И они же берут.
Брать – их тягостный труд,
Ведь самим же себе предлагают,
И воруют, когда
Не дают им за так,
Отрывая плоть жадно руками.

И вздымались валы
Гробовой тишины
Над шумящим всеобщим застольем.
И дремал капитан,
И крупнел капитал
Тяжким камнем сомнительной воли.

Но когда кит морской
Нарушает покой,
Разрывая планктон долгой нотой,
Даже ил и песок
Забывают свой рок
И считают мгновенья полёта.

Перед склонённою зимою
Лежит, не бодр, не велик,
Но всё же радуясь покою,
Непрерываемый старик.

И лик его подобен краю
Меж ночью лунною и днём,
И, может, после смерти раю
Он предпочёл бы жизнь огнём.

Ведь холод сковывает руки,
А круг девятый далеко.
В сосульках застывают звуки
И судьбы сумрачных веков.

Но в бороде всегда теплее,
Чем без неё, и потому
Старик в ней душу часто греет,
Глядя в метели бахрому.

И тем не менее однажды
Придёт весна, наступит срок,
Ведь гибель – это очень важно:
Лишь от неё есть в жизни прок.

Пусть безразлично: даже летом
Скончаться можно без труда,
Но непременно в марте где-то
Сгореть имеется мечта.

Зимой воспламениться сложно,
Жечь тело очень не с руки.
Усилия пустопорожни:
Мороз и снег – огню враги,

И потому он над собою
Так безразлично и легко
Следит за хитрою зимою,
Не нарушая свой покой.

Для неправильных речей
Много дружеских плечей,
А для правильного слова
Фокусник и сто мечей.
Впрочем, меч похож на плечи:
Не бывает правой речи.

Ведь бывают правы люди,
Или точно кто-то будет,
Если разгадать сумеет
Средь переплетенья судеб
В этой социальной груде,
В чём же всё же правы люди.

Мне действительно не спится:
Мысль во мне горсть корицы,
Как старушечий конвой.
Только бы не оступиться
На хрустальной мостовой…
Фонари глядят совой…

Жажда истины проста,
Ждёт её и млад, и стар,
Веря, что с неё возможно
Жизнь как с чистого листа
Исписать и извазюкать,
В чистоте оставив руки.

И идут везде солдаты,
Коммунисты, демократы,
Абажуры, тапки в ряд,
И себе ребята рады,
И себе я тоже рад,
Хоть я и не демократ.

Но есть путь другой, поверьте.
Он ведёт к одной лишь смерти,
Лишь к одной, а не к десяткам,
И мы все на белом свете
Неуклонно, без оглядки
К ней идём – и всё в порядке.

В этом есть вся мощь Вселенной,
Неизбежной, неизменной.



P.S. И я знаю, что нет такого слова - "плечей". А то будут поправлять, а мне лень реагировать.

Не люби меня, пока я говорю,
Не смотри в мои глаза, пока я вижу,
Потому что жизнь подобна янтарю,
И не стать двум мотылькам застывшим ближе.

Верь, тебе я вру не больше, чем себе,
А себе я лгу лишь столько, сколько нужно,
Чтобы в этой неподвижной кутерьме
Быть приемлемым для общества наружно,

Чтоб не знать, как глух, не ведать чтоб, как слеп,
Чтоб, забывшись суетою размышлений,
Полагать мог, будто в чём-нибудь окреп
Или стал слабей на несколько мгновений.

Ветер с неба, солнца заяц на тетрадь,
Но я вряд ли уличить во лжи сумею
Мир внутри, ведь не прожить себя опять,
Чтобы сделаться добрее и бодрее.

Но, однако, не люби меня, любя,
До тех пор, пока вселенная закрыта,
Ведь так странно эти сумерки тебя
Поглощают безразмерно, деловито.

Будем ждать перерожденья янтаря
В солнца свет: процесс обратный неизбежен,
Ведь всегда восходит новая заря,
Если будет каждый миг константно нежен.

Захолустьем называются места,
Где бумагу заменяет береста,
Где вода неспешно плещется у дома,
По весне разлившись шире всех полей,
Где собака будет каждая знакома
После нескольких прожитых летних дней.
Счётом жителей уже не больше ста,
Потому-то захолустны те места.

И удобства все ютятся во дворе
Средь руин каких-то там Гиперборей.
В магазине только водка есть и спички,
В населении – остатки естества.
И навряд ли захотят сюда москвички
Переехать вновь по признакам родства.
Умываясь пеной северных морей,
Тут Венеры лишь закат встречает дней.

Но такая тишина, и газа нет,
И пятнадцать лет как отключили свет,
И в цветмет сдана струна высоковольтки,
И достанет песня здесь до облаков,
Комаров же больше мыслей не настолько,
Чтоб последние не находили слов
Описать полярных суток благодать:
Повернулся ход эпох над миром вспять.

Захолустьем я назвал бы те места,
Для которых нет ни чёрта, ни Христа,
Где превыше выживания общины
Полагают свой престиж и свой уют,
Где неотличимы жёны и мужчины,
Где себя не знают и не узнают.
А вот место, где мороз, колхоз, навоз –
Это жизнь как есть сквозь радость вечных слёз.

Наступило лето, моя дорогая. На этом небе застыли капли дождя и света, и темнота вокруг проникающая, и часы, сквозь неё пролетающие, становятся ею пропитаны. Их ради памяти сею, ради урожая осенью, ради снега морозного и свежего мрака, блестящего сонмом летящих снежинок. А многие хотят, чтобы писал правдиво я, чтобы зелёное было зелёным, а табурет табуретом. Зачем всё это, если пахнет летом декабрь? Если выразительность правдивости ограничена смыслами, а не текущими мыслями и образами. Если в ней идея продуктивности стоит над грозами и над теплом батареи у меня под боком. Мне не важно, как она греет, если тепло. Вот если от холода ноги свело, наступает зима, и души закрома выпустят жар запасённых за лето ночей и мягкую желтизну свечей восковых. Но даже исчезновение явных причин отопления вряд ли заставит меня их искать. И уж тем более ныне нет повода в спешном режиме или в неспешном страдать безутешно о том, что и так в изобилии. Словно, если б остыли, я был бы счастливее от осознания истины и от создания всяких ответов на вопросы никем не данные и неинтересные никому. Сомнительное веселье, пускай и благодатное с позиции дхармы. Хотя и тогда мы с причиной не дурнее следствий, и уж тем более не средство для достижения целей последних. И пусть они рассчитали, навесили на себя медалей за достижение ясности. А мы и так в безопасности. Ведь и тут уютно и мне, и кому-то, и лето над нами, я знаю.

Недопонятые судьбы,
Неизвестны имена,
Недосказы, недолюбы,
Непроглядная вина.

Неразгаданные веды,
Незаметные на вид.
Несмотря на все победы
Некрасив, незнаменит.

Наступленье инноваций
Нужно грудью, как никто
Никогда… Средь стольких наций
Только толки – вот итог.

Нравы средь потоков славы
На песке грядущих дней,
Ну и что, что были правы,
На секунду став взрослей.

Налетевшее уходит,
Набежавшее пройдёт…
Или что-то в этом роде
О круговороте вод.

Не излиться им, однако,
Дважды на ночной простор,
И созвездья зодиака
Не изменят приговор.

Ничего не повторится.
Технология проста
Лишь для тех, в чьих масках лица
Скрою чистоту листа.

Но не важно. Пылью с полок
Книжных, ставших головой,
Просто помни – ты метролог,
И твой долг всегда с тобой.

Впал в ничтожество. Ничто уж не поможет,
Потому что был таким навек рождён.
Только это всё равно же от чего же?
Почему чиста, как будто под дождём
Омывалась дева в юности и красках
Без следов стыда, одежды и опаски?

Потому что только тень на самом деле,
И лишь контуры сумеют быть вокруг.
Так волна души, застывшая на теле,
Вновь отсутствием своим рождает звук:
Тишина спугнёт больных и осторожных,
Но быть громче, очевидно, невозможно.

Из ничтожества распустятся соцветья,
Из случайности выводится закон.
Ничего не может ярче быть, чем ветер.
Ничего реальней нет, чем каждый сон.
Красота должна быть спрятана загадкой,
Нерешаемой, к тому же, для порядка.

Жалок вид, зато чужой, и свой невидим,
Как в театре восхитительных теней,
И поэтому и Пушкин, и Овидий
Восхищались среди прочих только ей,
Человечество узрев единым взглядом:
Ведь великое с ничтожным дремлет рядом.

Мы же люди, мы в бессилии едины,
И в болотах тонут наших душ долины.
Так не станем рассуждать о торжестве
Или гибели: всё это вполовину
Будет с нами в непосредственном родстве.
Мы лишь ангелы с повадками скотины.

Или может быть скотины-ангелочки
В очень дряблой, очень смертной оболочке.

Ко мне приходит жёлтый слон.
На ощупь так приятен он.
С ним ничего я не боюсь
И навсегда уходит грусть.

Хожу в дырявом я носке
Как будто с дыркою в виске,
И некогда мне быть в тоске,
Ведь слон практически аскет.

Он прирождённый атеист,
Он вездесущ и очень быстр,
А хобот – просто змей, и свист
Ему подобен. Слон лучист.

И за него из ложки мёд
Я пью и радуюсь тому,
Что предо мной желтит живот,
Пухлится прямо на дому.

О, слон! С тобою мы навек.
Но стоит нам поторопиться:
Ведь в данный миг я человек,
А завтра, может быть, девица,
Орлица, с Закавказья лица,
И ничего не приключится,
Но лишь продолжить сможет бег.

И слон, и слово не синица…

Ты взбиралась дождём по границе стекла,
И твой шёпот был слышен движеньем огня.
Ты быть многим на свете, конечно, могла
В узкой рамке такого обычного дня.

Но по случаю свежих и бодрых идей
Родилась через прах неначертанных снов
В голове бесконечно беспечной моей
Невозможностью всех нестабильных основ.

И катилась туда, где лишь ползать могли:
По тоскливым пескам палестинских пустынь,
По морям, что остались навек на мели,
И по-моему, там, где вода как полынь.

Где была красота. Где был свежий народ,
Словно хлеб, прораставший сквозь чей-то навоз,
Словно лёд, покрывавший обилие вод
И дышавший как пламенный самый мороз.

Но в итоге, скатилась опять по щеке,
По стеклу, по ноге, по звезде, по рукам,
Растворилась в вине, уплыла по реке,
У которой и русло имело века.

И пусть устье отравлено было, вперёд
Всё идут и не знают сомнения бед,
Именуя себя, вспоминая свой род
И текут по годам… Ты течёшь против лет.

Ты реальнее их, ведь так хмуро с утра
Это небо, а в них так тепла ещё кровь,
Только даже тебе не сбываться пора,
Чтоб не сбыться вовеки веков вновь и вновь.

Потому и взбирайся дождём по окну
И не бойся, что видят тебя все вокруг,
Всё равно эти взгляды тебя не поймут,
Даже если понять пожелали бы вдруг…

Только так едим мы тако,
Если в сумраке ночном
Под фасолью есть собака,
Если тако есть начнём.

Мексиканские забавы
Ради, собственно, неё.
Вы обманы, вы не правы,
Мясо силы нам даёт.

Протеин для мозга важен,
Витамины в сале есть,
Это знает даже Сажен,
Что ему, конечно, в честь.

Пусть поля скоты покроют,
Поросята пусть визжат,
И пускай, отъевшись, строем
Под удар идут ножа.

Чтобы вкусно жир прекрасный
Мог стекать в наш пищевод,
Травоядным чтобы ясно
Стало, кто кого тут жрёт.

Чтоб веганы-тараканы,
Поедая огурцы,
Знали, почему так рано
Отдают они концы.

И вовек не напугают
Нас инфарктом с ГМО.
Что за ГМО такая?
Термин, больше ничего.

Сердце ж бьётся лишь быстрее,
Пламенеет лишь оно,
Если ростбиф сочный греет
Нас под терпкое вино.

И вообще, вкусней тушёнки
Не бывает ничего.
Только нищие душонкой
И не ведают того.

Тот, кто жить не может, смерти
Опасается сильней,
Но не верьте им, не верьте,
Прочь гоните этих змей.

Ведь под маской благородства
Лишь беззубость и тоска,
Слабость, трусость, и юродство,
И могильная доска.

Потому прошу, ребята,
Ешьте плоть и пейте кровь:
Только так пребудут рядом
С вами счастье и любовь.