Будь на пути моём колхоз,
К колхозу сердцем я б прирос.
Будь на пути моей ботва,
Её не съел бы я едва.
Будь на пути моём Кавказ,
На нём бы я скотину пас.
Будь на пути моём пират,
Я и пирату был бы рад.

Так пусть же будет на пути
Всё то, что будет впереди,
Так пусть же будет на пути
Всё то, что будет позади.
Так пусть же будет на пути
Всё то, что будет по бокам,
Веди, мой путь меня, веди,
Рука в руке, к щеке щека.

Чтоб привело на зависть всем,
На острие чужих проблем,
На острие моих проблем,
Как рыба глух, как кобра нем,
Но между тем, и тем, и тем,
Чтоб было весело вдвойне,
Хочу, чтоб ветер полетел,
Или хотя бы в тишине
Разворошил, разбередил,
А то всё в пользу, всласть, в успех,
Чтоб постоянного среди
Непостоянен был бы бег.

И вот тогда поговорим,
Победокурим напослед,
А путь останется в двери
Ключом от тысячи побед.

А если так, то мне обед
Везде и всюду. Как понятно,
Что притяженья больше нет,
Когда осознаёшь стократно:
Успех зависит от людей,
А не от выбранных путей.

Хрустит вчерашняя листва.
А жизнь во всём всегда права.

Пусть путь ведёт меня в колхоз,
Туда, где в август сенокос,
А может быть и в сентябре
Пусть путь зовёт меня к себе.
Не важно, главное, чтоб я
Был, между прочим говоря,
Как шмат медовый янтаря,
Как пласт пахучий сухаря
Или как цепь на якорях,
Чтоб помнил всё, что предстоит,
Чтоб как индюк был деловит,
И чтоб не ждал от темноты
Прозрачных истин полноты.

В который раз я за неимением особого выбора шёл по улице: в неё упиралась дверь подъезда моего проживания, а выходить с балкона пятого этажа было неудобно и, к тому же, бессмысленно по причине едва ли не большей гадостности окольного пути через дворы, на котором из-за отсутствия толчеи людей уже ничто не могло отвлечь от мысли об их скрытом и постоянном присутствии. Это как с крысами: лучше быть с ними вблизи и на свету, чем в темноте, где они могут выпрыгнуть из самого неожиданного угла и застать врасплох потерявшего бдительность меня. Нет уж, лучше идти рядом, ощущая их толчки и раздражение, чем осознавать, что они тебя отовсюду видят, а ты их – нет. Читать далее...

Мы построим вам европейский мост,
Будет всё на нём настоящее:
И восточный бриз, и собачий хвост,
И бараны с признаком ящура.

Средь любых дорог будет к месту он,
Средь полей и между пролесками,
На любом дворе будет как кулон,
На любой стене будет фресками.

Это ж всё-таки европейское.
А хотите, будет славянское?
Или может даже еврейское,
По-арийски с песней цыганскою.

Чтобы всем под стать, чтобы всем был мил
И давал простые решения.
Чтобы в вас собой он дыру пробил –
В этом цель мостов, без сомнения.

Тихо хлюпает руберойд о снег,
И молчит фонарь на вершине зла,
На плечах висит тяжесть сонных век,
В зазеркальность вод с неба ночь сползла.

Заалел тоской в миллион светил,
Забежал за холм тихомолкою,
Занемог сперва, а потом простил,
Обзавёлся, шельма, метёлкою

И тугой дугой горизонт пронзил,
И построили это значит мы
Европейский мост, и моменты сил
В нём все посолонь, в нём все значимы.

Я люблю выпить пива с товарищем Троцким:
Через дырку в его голове лезут мысли,
Шерсть пространства лохматят глазастые блёстки
И на два километра плечо-коромысло,
Но другое зовётся моею мечтой,
Потому что на свете есть кот золотой.

Коммунизм вам не шутки и даже не сон –
Это бурный котёл пролетарских идей,
С завыванием фрез, с многогранностью форм,
С ощущеньем внеклассовой массы людей,
Но по-прежнему станет, забыв про мороз,
Кот снежинки ловить на заманчивый нос.

Горький вкус янтаря жжёт язык октябрём –
Это Ленин со мной и своей бородою,
Это бренди и смех революций огнём
Расширяет свободу, сжирая пустое.
Только хвост не горит, не горят и усы,
Ищут уши источник куска колбасы.

Были правы все те, кто вели и взывали,
Но правее иных уводящие вдаль
От разврата морали и шума регалий,
Чтобы в домнах народ закалить словно сталь,
А потом протянуть сквозь отверстье в печи:
Так оралами вечно сменялись мечи.

Пусть однажды зарёю взойдёт коммунизм:
Для кота это просто ещё один день,
Просто новый цвет глаз, просто новая жизнь,
Девять тысяч таких он пронёс через лень.
Чешет брюхо, а всюду кругом справедливость,
Всюду люди как грабли и холмики счастья,
Но в ответ им зевнёт морды рот сиротливо:
Требуха для него превосходнее сласти.
И блестит бриллиантом в сто сорок карат
От рожденья нацеленный в истину взгляд.

… и их сапоги так безбожно легки
На теле литой ноги:
Идёшь по тропе к самому же себе
Кругами следов в толпе,
Но в шуме реки слышен осени бег,
Настолько шаги глухи.

Пусть пара сапог – небогатый итог
Для жизни из тысяч строк,
Зато есть блокнот, звёздный круговорот
И медленный стрелок ход.
К тому же поток проходить легче вброд
В условиях сухости ног…

Когда исполнится весна,
Как воспалённая десна,
Ты осознаешь всё, что пела
Тебе попутчица в метро,
Ходить ты будешь оголтелый,
Пустой, как ржавое ведро,
И вдоволь не найти вина,
Чтобы залить дыру без дна.

Так лучше помолись в тоске,
Нащупав сердце на виске.
Вокруг тебя, как прежде, люди.
Для них ты словно носорог,
Но на носу не рог, а студень:
Сыр этот мир – и рог промок,
Продрог, но всё зудит, зудит
Лоботомией на пути.

Вот взять хотя бы школяров,
У них вся жизнь без лишних слов,
У них вообще вся жизнь излишня,
Да и не жизнь, а так – сумбур,
Зато есть разум сразу высший,
И взгляд, который вечно бур.
Ты не достанешь их никак.
Ты перед ними худ и наг.

Тем, что постарше, март, январь
Или июль – едино рай.
Они плевали с колокольни,
Когда желали вечно жить,
И вот теперь их долг исполнен,
Теперь судьбы их свита нить.
Тень наподобие твоей
Для них – картинка без затей.

И потому, когда весна,
Как благородная сосна,
Взрастёт уныло на пригорке,
Тогда, взяв мыслей сельдерей,
Иди без страха к кофемолке
И кипятка себе налей.
Кидай мыслишки в кипяток:
От них там будет больший прок,
Чем в голове твоей прозрачной
И неспособной ни на что.
Настой заварится удачный,
Его в местах не самых злачных,
Пожалуй, назовут мечтой.

Я не хочу насиловать стихами
Себя и к графоманству прибегу,
Сюда поставив рифму «петухами»,
Чтоб было чем оканчивать строку.

Вот он, повелитель статических форм,
А рядом с ним я, словно пласт янтаря,
А рядом со мной, обойдя стороной,
Нарушив покой неподвижных опор,
Опять только он. И со мной говорят
Зверята его непосредственных глаз,
Умеренность громко кричащих сапог,
И прежде всех фраз и приветливых слов
Сыграет на банджо и спичек продаст,
Залив звонкой песней знакомый итог.
Одна борода и циклопная бровь
В такой толкотне и уместны как раз.

Несут как несли короля бы и гроб,
Как медный таран и бессмертных особ.
Никто отрешённость низвергнуть не смог:
Их шестеро, он же один, словно бог.

Я кинул в него одинокий пятак,
Как будто за шкирку дрянного кота,
И он как модель неподвижно бежал,
Летая по небу со спичкой в руке,
И небо нам было как тёмный подвал,
А спичка – как мантра в его языке.

Он не был уродлив ни счастьем, ни спешкой,
И был потому абсолютно красивым,
Как Клавдия Шифер в минувшие годы,
Как всё в этом мире, когда вперемешку.

Любвеобильные занозы
Вонзились словно в сердце в зад,
И пахнет, как в июне роза,
Передовой наш стройотряд.

Дана задача всё достроить,
Что не достроили до нас,
И нежно согревает зноем
Природный, из баллона, газ.

Ваятели на четверть ставки,
И каждый сам себе прораб.
Мы не фанаты Франца Кафки,
Ведь дел и без него гора.

Мы воздвигаем коммунизмы
И демократий ровный строй,
Антисемитские фашизмы
И даже феминизм порой.

Наш мощный лоб ломает камни,
Взрывает землю острый нос,
Чтобы работало исправно
То, что когда-то не сбылось.

Не зная замысла и цели,
Но чуя искренность идей,
Реализуя, как умели,
Что не умел никто нигде,
Мы были и пребудем вечно,
Как «Бородинский» под сто грамм,
Как деда кирзачи под печень,
Как недостаток сна ко снам.

И наша ветхая бытовка
Однажды будет на луне.
Мы ни во что не верим толком,
И мир доволен тем вполне.

На ветки падает весна.
Как хлопья у неё белы!
Как набухают ото сна
Её пушистые валы!

Бредём. Хрустится под ногой,
И спит медведь в сетях любви,
И серый свет уже другой,
И ртом тепла мороз лови.

Тут бы дышать, чтоб рёбер треск,
Но даже он не заглушит
То, как шумит поместно лес
Под полномочием души.

Такое это естество
Для тяжелеющих огней,
Такое это колдовство
Февральских предпоследних дней,

Что невозможно замолчать,
Что даже хохот густ и смел.
Не голова – как есть кровать,
И на ресницах горкой мел.

Наверное, так дремлет мир,
Как дремлем мы. Кругом одно.
И одиночество квартир
Глядит загадочно в окно.

Не изменилось ничего,
И этот стул, и этот бег,
И дворник подметает двор:
Пусть он с метлой, но человек.

И хоть по-прежнему круги
В пространстве создаёт Земля,
Но всё ж, обоям вопреки,
Весна засыпала поля,

Но всё ж, насквозь утратив твердь,
Машины встали дружно в ряд.
Хрустят шаги, в сетях медведь,
И солнцем тьму буравит взгляд.

Он отличен и прекрасен
Для того, чтобы бить,
Он зловещ и опасен
И не может не быть.
В цилиндричности повод,
В полукруглости суть,
И конически провод
Сверлит тусклую муть.

Попытайся подвинуть
Или просто толкнуть,
Подставляй ему спину
Или гордую грудь:
Ко всему равнодушен,
Что ни сделаешь с ним,
И на вид даже суше,
Чем работа в НИИ.

Но пусти в сердце пламя
Или в мысли огонь –
Он препятствием станет,
Станет белой стеной
И как пеной проклятой
Разразится собой,
Словно доктор Курбатов,
Увидав геморрой.

Это будет обильно
И прохладно чуть-чуть.
Тут и слабый, и сильный
Новый выберет путь –
Путь, где красный спокоен,
Где бездушно висит
И не плещется с воем,
Как в сетях караси.

Исчезает страданье,
И жара, и позор,
Языков лобызанье,
Затуманенный взор.
Наступает победа.
И идей яснота
Режет глаз ярким светом,
Словно когти кота.

Вот реальное чудо,
Вот масонов конец,
Доказательство Будды
И опорный торец.
В благодарность сегодня
Я его обниму.
Будь у нас таких сотня –
Мы б подняли страну.

Чтобы было легко,
Надо пить молоко,
Если только ты, брат, не китаец.
Чтобы было теплей,
Кипяток смело пей
До тех пор, пока снег не растает.
Кипяти молоко,
Чтобы было легко
И тепло в то же самое время,
А чтоб были друзья,
Одному пить нельзя –
Разделить нужно жидкость со всеми.
Бойся больше всего
Смерти стада коров
И того, что закончатся спички,
Ведь тогда молоко
Наравне с кипятком
Испарится, как в кризис наличка.
Следом лёгкость уйдёт,
И тепло, и народ,
От тоски ты и сам быстро сгинешь.
Так что крепче держись
Не за власть или жизнь,
А за спички и полное вымя.

Утверждать надо истины настоящие,
В глаз дающие, в бровь разящие,
А когда истина сдачи дать не может
И постоять за себя и за носителя тоже,
Гнать надо от себя, как бабуина голодного,
Правду такую, ни к чему не пригодную,
Чтобы не захламлять голову шлаком,
Чтобы самому потом не плакать
О каких-то нереализованных желаниях
И о несбывшихся мечтаниях.
Мечтания должны быть такими,
Чтобы самого тебя сбыть,
Чтобы самого тебя вбить
В тугую плоть реальности между теми, другими,
Которые не достойны её мечтать,
И не будет вбивать их, стотысячных, рать,
Боясь, что они сломаются или погнутся
От первого же удара такой мечты.

Мир желаешь изменить ты,
Сдавая в утиль вторсырьё
И не употребляя в пищу зверьё.
Так лучше тебе сразу повеситься:
В этом бОльшая польза всем вокруг.
Продвинься по пищевой лестнице
Методом наложения на себя рук.
Тебя станут жрать грибы и бактерии,
Существа, которых ты сам предпочитал есть.
Вот тогда станешь ты тем, во что веруешь.
Вот тогда будет тебе хвала и честь.

Что так искривилось твоё настроение?
Твои идеи умрут вместе с тобой.
Копание в диетах и отказ от курения
Ты серьёзно считаешь борьбой?
Так знай, что пока ты следишь без причины
За чистотой одежды и пор,
Где-то на этом свете мужчины
Дают своим идеям отпор,
Потому что их идеи
Раздавили бы Землю как персик.
Ну, а ты уж сиди, желтея
От своей же собственной спеси,
Ведь, по счастью, ничего не может изменить
Тот, кто ни на что не влияет.

Немного есть дамочек выше меня.
С таким достояньем хоть завтра в поход:
По Альпам бродить буду день ото дня,
Во все направленья раскрыв смело рот.
И нервно крича, и мотая главой,
Взгляну на бесстыжее лоно долин,
На скудность блестящую снежных вершин,
На эхо, которое вызвал собой.
Но горы – они далеко так стоят,
И рост не настолько мой выше девчат.

Немного есть женщин с такой бородой,
Какую бы с лёгкостью вырастил я.
К такой бороде конь потребен гнедой,
Скакать чтоб на нём в золотые поля,
Чтоб ветер остатки обеда сдувал
И осы гнездились среди волосни,
Чтоб жалились больно в итоге возни:
Вот счастье степное – лицо-сеновал.
Да только лениво на лошадь влезать
И бороду частой расческой лизать.

Есть много ещё, в чём ушёл я вперёд:
Могу и без ножниц что хочешь срезать,
И в ванной не мыться хоть месяц, хоть год,
И вспомнить при случае кузькину мать.
Могу обходиться лишь парой сапог,
И спать где угодно, и жрать всё подряд,
От службы косить и служить как солдат –
По признакам всем я как минимум бог:
Порой расчищаю свою конуру
И так же как все неизбежно умру.

Сегодня выборы на пост главы страны,
И нам не важно, побеждает кто в итоге,
Ведь, безусловно, победят они – не мы,
И обжигать горшки не станут эти боги.

Им пышность лозунгов, кортежей и персон
И ощущение всевластья и свободы,
А нам ток-шоу, двести грамм, рабочий сон,
И раз в году шашлык на зелени природы.

Нам развлечение – футбол, хоккей и бокс,
Но спорт иной находят в сверхтяжёлом весе
Атлеты языков и драматичных поз,
Чинов, мздоимства, пересуд, интриг и спеси.

Всё будет как всегда, а хочется порой
Сменить немного анатомию «спортсменов»,
Чтобы следить за утомительной игрой
Могли спокойно мы, как вековые стены.

Пусть в руки власть возьмут, а больше ни к чему
Другие части тел вельможным демократам,
Ведь пара рук не станет алчно рвать страну,
Когда прервутся приказания из зада.

…
Вокруг меня исчадья ада,
Визгливых полчищ геморрой.
И кто придумал детским садом
Звать этот сатанинский рой?



…
Как просторно вокруг.
Наплевать, что воняет – он больше, чем друг.
Разве друг разогнал бы визгливых старух,
Чтобы сесть я сумел.
Ну, а он разогнал.
Я почтительно сел,
И по-братски меня не заметил сосед,
Флегматичный, как будто стена,
Как китайский рубеж на пороге монголов.
А вокруг воздух лился тугой, как струна.
Лишь мы двое виднелись в пространстве вагона.

Я так счастлив быть рядом с нетрезвым и злым
И готов находиться с ним долгие годы,
Ведь мне в тысячу раз неприятнее вы,
Представители самой немытой природы.

Он лежит словно Ленин, такой же живой,
С оренбургским платком бороды кружевной,
С носа свис сталактитом хрусталь.
Чтобы было теплее, ходил под себя,
У подростков на водку просил три рубля
И валялся в грязи несмотря на февраль,
Но он чище, чем менеджеры в Л'Этуаль.



…
Сочетание фраз,
Чернолесье ресниц.
Яркой вспышкой у глаз,
Юной олушей вниз.

И опять понеслось,
Море, шторм, имена.
Удалось вкривь и вкось,
Но она подняла,

Но она поняла,
Что такое полёт,
Но она зеркала
Распростёрла навек,
И не важно пускай,
Где назад, где вперёд:
Вот скалы чёткий край,
Неба взор, бури бег.

Не было боли,
А только смятение
Небольшое,
Не дольше мгновения,
Не дольше движения
Кудрявых ресниц,
И спустя годы
Уже не вспомнишь,
Но на данный момент
Вспышкой на небосводе
На меня взглянула вечность.

Гопником сердитым
Надо мной кружилась,
И ходить мне теперь
С глазом подбитым,
Чтобы всякий зверь,
Всякая дворовая живность
Была бы благовиднее меня.

Эх, забыть бы, забыть бы…
Можно избавиться
От следствий и причины,
Но вечность не забывается,
Ведь даже своей частицей
Она – это она.
Это как страна,
В которой родился,
Или как скала,
С которой разбился, упав.

То есть бывают и другие страны,
Бывают и другие скалы,
Но с этой уже ничего не поделаешь,
Эта уже существует помимо желания,
И не важно – робкие или смелые
Были мысли в её созерцании,
Ведь скала остаётся собой, если вычесть фантазии.
Ведь страна остаётся родной, если вычесть политику
С Пугачевым и Разиным,
С Солженицына критикой.

Впрочем, речь сейчас не об этом,
А о том, что кометой
Пронеслось и осталось навек…
Падал снег словно пепел
И был светел для всех.

Вот и миллионы стадионов.
Все они как будто чьё-то лоно.
Сотней жирных фаллосов стоят
Небоскрёбы, упираясь ночи
В чёрный, негритянски пышный зад.
Что же от меня твой образ хочет,
Город у порога адских врат?

Слышишь: заколачивают окна,
Правда, смрад сочится не сквозь стёкла,
Только вот уже не сознают,
Как воняет, медленно сгнивая,
Безразличный к обществу уют,
Как дорожка жизни их кривая
Стала бесполезным циклом тут.

Им теперь осталось лишь сомненье,
В темноте степенное движенье,
В духоте посредственный итог:
На арене бесполезны прятки,
И никто по вере их не мог
Вырваться из этой скользкой матки,
Предварившей адовый порог.

Но теперь надежда появилась
Людям возвратить былую силу.
Снова станет этот мир чудесен,
Дым не будет застилать глаза:
Запретил курительные смеси
Президент наш, чистый, как слеза.
И не зря под сонм Биланских песен
В бюллетенях ставили мы «за».

Под чёрным белое сокрыто
И не виднеется оттуда,
Как белый червь ползёт под плиты,
Как белый жир в горбу верблюда,
Как белый гной в желудка язве.
И не прекрасно это разве?

Вглядишься в чернь – а там белеет
Разрядом в бездне облаков.
Рожают чёрные тюлени
Глазастых мягких беляков,
И негры, страшные на лица,
Однажды сотворят арийца.

Не развратить нас чистотою,
Нас чистотой не развратить,
Мы не польстимся на святое,
Святое с верного пути
Не сгонит, не собьёт, не сманит
К необратимой райской грани.

Ведь то, что очевидно свято,
Ведь то, что безусловно чудо,
Страшнее всякого разврата,
Опасней свинки и простуды.
И ничего не означает
То, что по цвету ярче чая.

Необходимо мыслям биться,
Душа должна метаться, прежде
Чем можно будет окрылиться,
Но даже в царствии надежды
Всё чистое желает мрака,
И тайн, и покрывал, и знака.

А светлость поз – опасный признак
На случай действия обратных
Законов сил. Блеск истин низок,
Он пух бесплодный бледно-ватный.
Кто знает, что за духи ада
Сокрыты в белизне наряда?..

Смотреть это видео

На самом деле, видеоряд отдельно от звуковой дорожки смотрится очень неплохо, но на фоне монолога картинка безнадёжно проигрывает. Впрочем, при нахождении вблизи с таким текстом из современных творений не припоминаю ничего, что не поблекло бы и не обратилось бы в незначительность.