Дарил он розы и шипы,
Но женщины не так глупы,
Чтоб за шипы брать стебель розы.
Был май, кругом гремели грозы.

Носил он кеды и рюкзак
И делал всё, казалось, так.
А как ещё всё можно делать?
День новый наступал несмело.

Но вот однажды умер он,
Хоть был в трёхсотый раз влюблён.
Всего в трёхсотый. Вот бедняга.
Диск солнца плыл в созвездьи рака.

Растут на кладбище цветы,
Рюкзак из мраморной плиты
И белые как сахар кеды
Навек на юноше надеты.

А значит, что на небесах
И в адских пламенных котлах
Лишь глупость остаётся вечной,
Как путь средь звёзд дорогой млечной.

И наступила вдруг война.
Она бурлива и вольна
И может наступать хоть сколько
До человеческого дна.

По рукам и ногам крепко связаны,
По следам своим солью отмечены,
Это раньше с тобой были разными,
Словно балок прямых поперечины,
А теперь словно две параллелины,
Через точку друг с другом и с воплями:
Мы как будто апрельские Ленины
Или майские, словно утопленник.
Почему-то не ведомо дереву
Ламантинов заманчивых пение:
Не прильнуть нам к их тучному серому,
Не познать скал обрывистых трение.
Может, к лучшему… Точно к обычному:
Здесь никто без страховки не плавает.
Кто-то воск в уши льёт, кто-то вычурно
Отрывает конечности бравые.
Словно мужество в том небывалое,
Чтоб слонов избегать сладкопение.
Героичность вдруг стала забавою
По могучему лени велению.
И напрасно дюгонь плещет красками,
Чтобы брёвнам свернуть шеи сонные.
Это раньше с тобой были разными,
А теперь оба мы обделённые.

(Занавес открывается).
Камердинер: Позвольте вам представить. Это Ленин.
Поэт: Здравствуйте.
Ленин: Здравствуйте.
Камердинер: Это Сталин.
Сталин: Здравствуйте.
Поэт: Здравствуйте.
Камердинер: Не желаете ли раздеться и встать на пьедестал?
Поэт: Но ведь я ещё ничего не написал.
Камердинер: Нельзя же, чтобы хорошее начинание пропало втуне. Вставайте. Мы просим.
Ленин: Просим.
Сталин: Просим.
(Поэт раздевается догола и встаёт на пьедестал).
Поэт: Но о чём же мне писать?
Камердинер: Да пишите о том, что видите. Вот что вы сейчас видите?
Поэт: Ленина.
Камердинер: Отлично. А ещё?
Поэт: Сталина.
Камердинер: Великолепно. Вы определённо выдающийся поэт.
Ленин: Согласен.
Сталин: Да.
(Идёт снег).
(Занавес закрывается).

Самый лучший зверь на свете,
Потому что он пушистый,
А пушистость, знайте, дети, -
Лучший друг для фетишиста.

Солнце светит. Значит это,
Что не все сегодня дома.
Солнце светит – значит лето,
С летом мы давно знакомы.

Пятна на лице проказой
По весне узором мягким,
Чтобы видно было сразу
Расовых специфик знаки.

Негры – это тоже люди,
Но в чернушчатых веснушках.
Негры знают толк в простуде
И в кудряшках на макушках.

И пушистый зверь охотно
Чертит путь свой небосводный,
Не взирая на приличья
И культурные различья.

Потому что он планете
Жизнь даёт в каком-то роде,
И в усы его как в сети
Фетишисты прочно входят.

Пятки белые, а значит
Есть ещё к чему стремиться
И на солнце греть тем паче,
Что темнеют быстро лица.

Шоколадный цвет. Но куртка
Стала близкой, как сестрица.
Прилетит в апреле утка,
Грязная дурная птица.

Извращенцев полной чашей,
Голых, с кряквами наружу.
По снежку скучаешь даже,
Ощутивши смрад от лужи.

Раз зимы не доставало,
Чтоб оставить оболочку,
Пусть займётся всё сначала:
Холода последней строчкой.

Урожай на поле,
В небе мессершмитт
По вселенской воле
Ястребом летит:
Чтоб хомяк проклятый
Не точил зерно,
Бьёт его гранатой,
Пулей бьёт его.

Гитлер – это павер,
Он нам словно мать.
Хомяки не в праве
Наши нивы жрать.
Есть напалм, но всё же
Не его мы жжём:
Мразей изничтожим
Музыки огнём.

Колос беловласый
Не дадим врагам.
Скандинавской расой,
Бурной, как река,
Опрокинем погань,
Создадим металл,
Будет вождь наш строгим,
Словно самосвал.

Хомяков на мыло,
На пивко ячмень.
В этом наша сила –
Чистота и хмель,
Чтоб под павер-метал
Бодро танцевать,
Чтобы войнам света
Гитлер был как мать.

О таком подумать прежде и не смели.
Был Эвклид неправ. Взгляни на горизонт:
Где-то там пересекутся параллели…


Неудобно летать в полумраке,
Потому только ползать велят
Боги ветра, огня и бумаги
Всюду, где будет брошен их взгляд.

И великий орёл не воскреснет
От того, что опять воспарит,
Пусть звучит его вроде бы песня,
Пусть живой он как будто на вид,

Но не в том жизнь была, чтоб горланить
Или перья в порядке держать,
Но в уменьи во всяком тумане
Быть острей и опасней ножа.

Чтоб вомбат в ожидании смерти
Каждый миг беспокойно визжал,
Чтобы вепрь во снах видел вертел,
Чтоб пронзал страх и гну, и ежа.

Вот что значит, когда всё живое,
И жирок нагулять не дают.
Настоящая жизнь – когда воют
И не ведают слова «уют».

Ну а если мигрени лишь песня
Вызывает без горя и слёз,
То орлиный симптом всем известен,
Хоть немногие знают всерьёз,
Что мертвы здесь не только орлы,
Раз бобром слыть есть верх похвалы.


Где-то там пересекутся параллели…
Предпочесть любви благоговейный страх
Вопреки бобрам учил Макиавелли.

Я на пойме строгинской купался когда,
Ожидал, что со мною случится беда,
Но не выросли жабры, и волосы есть:
Подмосковным экологам слава и честь.

Вверх тормашками лучше, чем можно представить сперва.
Нараспашку и входит какая-то правда в глаза,
Под ногами осколком колючим сухая трава
Режет пятки правдивостью жизни по голым низам.

И не важно, как будешь ходить ты по этой земле,
Не имеет значения, с кем и дорогой какой,
Всё равно этот путь пролагается где-то во мне
Чащей самой наивной и вследствие самой глухой.

Перевёрнуты тени и краски. Зелёный янтарь
Голубых атмосфер дребезжит и зовёт на собор,
Это славное время, и облако как пономарь,
И стена как псалмы, и шуршит по степи мира хор.

По условным следам, чтобы смысл движенья иметь,
Вижу взвившийся край, но мелькнёт предо мной поворот.
Эта странная жизнь, словно стомиллионная смерть,
Даже слаще, настолько, что слипнется скоро живот.

Оттого несущественно: если догнать, что потом?
Что мне даст ощущенье конца и начала следов?
Лучше вечно бежать, испуская семь тысяч потов:
Лучше гнаться за глупостью, чем завладеть ерундой.

Потому укрываю в ночи, чтобы ценность была,
Поменял верх и низ, чтобы скрыть направление снов,
Чтоб нутро покрывала густая от века смола,
Чтоб скитался я в ней, чтоб искал её каждый раз вновь.

По велению случая
На года
Преждевременно и, может быть, к лучшему,
Ведь ему найдётся замена всегда,
Потому что между ними нет различия.
Да,
Это есть источник любого величия
И дозволено только могучему.

Куда ведёт тебя гипоталамус твой?
Наверно, в ад и в пустоту лишений.
Но лучше б ты бродил дорогою иной,
Среди вербен, ветров и отражений
На глади рек. Отвергни суетный сюжет,
Открой любви врата, сказав гормону: «Нет».

Зачем метать икру, раз бисера вполне
Свинье довольно будет для обеда.
Ты проиграешь в необъявленной войне,
Так удержись и в авантюру эту
Не лезь за тем, чем не способен управлять:
Биологически неодолима гать.

Употреби все силы в пользу бедняков,
Читай рассказы и пиши этюды
Тем истощишь ты быстро полчища врагов,
К тому же люди подвиг не забудут:
Для них он будет как пример и как скала,
Как школьный практикум, как к двум прибавить два.

Дела всегда опередят своих творцов,
Когда творцы чрезмерно эндокринны,
Так следуй впредь лишь наставлениям отцов
И ничего не делай вполовину:
Убей гормон и запрети любой разврат,
Ведь только так ты сможешь жить вперёд – не взад.

Ничего не сочиняется случайно,
Даже если стих котлете посвящён.
Значит, голоден поэт был жаждой тайной,
Значит, для того на свет явился он.

Или вот, допустим, важный трансформатор –
Много знаете вы про него поэм?
Есть для мусора контейнер угловатый
И ещё немало нужных миру тем.

Но пииты сочиняют о просторном,
О любви и смерти, о борьбе порой,
Будто мусоропровод им не бездонный,
Будто унитаз и вовсе не герой.

Посмотрел бы я на них без сыра с маслом,
Поглядел бы на нонконформистский дух,
Погружённый вглубь густой зловонной массы,
Вытекающей в сортиры в срок лет двух.

На рычаг нажали, смыли и свободны,
И идут писать, как прежде, об одном,
Покрывая мир путей трубопроводных
Невниманием как тёмным полотном.

Им неведомо – бумага тоже трубы,
И на ней не вдохновенье, а говно.
Источается пером из мыслей грубо,
Что уму переварить не суждено.

Получается, строчащий о надежде
Даже хуже, чем молчащий в пустоте,
И писателям нет разницы, конечно,
Через что обозначаться на листе.

Описание страданья и похлёбки
Одинаковый, поверьте, даст итог…
Не ищите в этой жизни смыслов тонких,
Если толстый вам упёрся прямо в бок.

Рифмуется слишком легко слово «кот»
И проще гораздо, чем либерализм,
Поэтому хвост главной темой идёт,
Опущенный мягкой пушистостью вниз.

Вторая из тем не свобода – усы,
Прямые всегда, словно солнца лучи,
И с жадностью мокрые рыщут носы,
Молчи ты в ночи или громко кричи.

Что лучше: Немцов или шерсть на котах?
Мурчащий комок или гласности шум?
Ответит любой без раздумья дурак,
А кто не дурак, тот поймёт через ум.

Нам право быть избранным счастья не даст,
Кот тоже не даст, но он толстый такой.
Парламент и кот – очень яркий контраст,
Который назвать даже можно войной.

Но бой тот не равен: одна сторона
Лишь гадит и спит, а другая все дни
Творит то же самое, только без сна,
Зато через СМИ и палаты свои.

И рынок кругом, и кругом пустота,
Но даже она – переполненный сток
В сравненьи с желудком голодным кота,
Крадущего с полки колбасный кусок.

А разве кого не кусали коты?
Им взятку не дать и от них не спастись.
Должны благодарны мы быть, что менты
Чтят деньги и батюшку-капитализм.

Иначе б кусали и гадили, спя,
Лакали бы сливки и гадили вновь,
А так хоть порой мы уходим в себя,
Где нет конституций и наглых котов.

Ты израсходовал энергию свою,
И соловьи заупокойную поют,
Довольно странный зверь – поющий соловей:
Он как стервятник над печальностью твоей.

Природа вся большой и прагматичный склеп,
И кто иное видит в ней – тот глуп и слеп,
Хотя нужны и глупость с слепотой порой,
Чтоб создавать немаловажный перегной.

Сойдут для гумуса и чувства, и слова,
И мысль сольётся с ним, возникнувши едва.
Шумит река, и жирный жук на землю сел,
Твои бока покроет плесень словно мел.

Но всё равно продолжит думать голова,
Неделю, месяц, год, возможно, даже два,
Пусть даже вечность, но, бессмертью вопреки,
Ты всё равно мертвец и все мы мертвяки

И черви прошлого нас точат каждый день,
И настоящее нас топчет как тюлень,
И тени будущих эпох нас трут и трут,
Но чем нигде быть, лучше находиться тут,
Чтоб плотоядной птичьей трелью заглушить
Всю невозможность умереть, родиться, жить.

Склевали печень, чтобы петь потом сто дней,
Так было во Вселенной и так будет в ней.

Таких как ты, не надо нам.
Такие – это перебор.
Печь источала долго жар
И источает до сих пор,
Но сиротливые клубы
Не насыщают никого,
Но аккуратные гробы
Не возместят людей кругом.
И потому прошу: молчи,
Раз больше нечего сказать.
Весна, весна. Опять грачи,
Чтоб лето, осень и опять.

Молчание опасней слова:
Слова пусты, молчанье полно,
Самодостаточно оно,
Его неодолимы волны
Как лето, и зима, и снова.

Как рябь на зеркале воды,
Как старый чай на дне стакана,
Родился на закате ты,
Чтоб утром разойтись туманом,
Чтоб говорить на языках
И на ногах ходить обеих,
Надеяться сквозь тёмный страх,
Страх и надежду всюду сея.
Но не взойти плодам уже:
Последний ты. Давно здесь не был
Тот, кто рассветом на ноже
Намазать мог бы ломтик хлеба.

А так, подножный корм и травы,
И не идёт никто направо,
Налево тоже не идёт.
Народ, распутицы, канавы.
И в магазинах ищут славы,
Цены не зная наперёд.

Не называя имена…
Но просто вечность замолчала.
Напоминанием стена,
На поминанье без начала.

Многозначительный итог
Немногомысленной привычки,
И как-то сразу невдомёк:
Всё происходит как обычно,

Как будто служба или срок,
Как расписанье электрички.
Опять Господь не уберёг
От безразличья как привычки.

А что такого? Снова шум,
Не ради перемен с прогрессом,
Не ради многодневных дум,
Но ради шумовой завесы.

Чтоб замолчала тишина,
Чтоб вечность впредь не докучала
И чтоб забылись имена
От повторенья без начала.

Слушать этот музыкальный файл

Наука и торт - лучшее средство от несчастной любви и экзистенциальных катастроф. Есть много опытов, которые надо проводить над теми людьми, которые ещё живы, ради блага тех, кто ещё не умер.

Смотрят алчно, как евреи,
Негры на мою медаль.
Злато их, увы, не греет,
Если уезжает вдаль,

Если, словно глаукому,
Невозможно передать,
Не купить его за кроны,
Не потискать как кота.

Если золото не сахар
(Воду им не подсластить),
Не прочесть как Фейербаха,
Не пройти длиной пути.

Потому взирают алчно.
Зубы белые, как лёд.
Негры ведь неоднозначны:
Век однажды их пройдёт

И вздохнём мы полной грудью –
Я и золота кусок,
Ведь уже нас не осудит
Пульсом тёмный их висок.

Обратить все кривотолки
В хлопок, пуговицы, нефть,
В коммунизм и в комсомолку
Или просто в чью-то смерть.

Процветанье б наступило…
Лишь мечта… Глядят белки,
Сморщив бронзовость уныло,
Сжав от скуки кулаки.

Жадность убивает разум,
Негры убивают свет,
А мой мир везде и сразу,
И в нём тьмы в помине нет.

Так хорошо, когда просторно,
Когда не видно никого
И тишина уже упорно
Упрямым остриём рогов
Проходит в плоть. Рога как ось.
Мне от вращенья не спалось.

В такие странные мгновенья
Быть одиноким не с руки,
И мне по-дружески ступени
Шлют звонкокрылые шаги.
Шаги как пульс, молчанье – рог.
Так Моисей один лишь мог.

Построить храм из ритмов тела,
Не шевеля ничем притом.
Атлет пусть гнётся загорелый,
А мне подобный моветон
Не доставляет наслажденья –
Хочу статичного движенья.

Наматывает ось круги:
Путь нулевой, а как приятно.
Перила рёбер, вновь шаги,
Всегда идущие обратно.
Придумав ночи имена,
Сплю пролетарским сном без дна.

Ты не от закона бежишь, но к победе,
Твой образ храним, обсуждаем, ценим.
Тебе подражают и малые дети
И старцы под сенью мохнатых седин.

Активен всегда, и сейчас снова первый.
Свободнее тоталитарных систем
Твой дух. Словно струны натянуты нервы,
Имевшие всё, что рассудок хотел.

Избрал ты стезю капитала и власти
И рынок воздвиг на обломках страны.
Дохода гарант и оплот демократий,
Как ангел с крылами без пятен вины.

Пусть в данный момент путь не всем твой понятен,
Пусть чайкою станет кричать, словно встарь,
Воспитанный в рамках «совка» обыватель –
Беги от него, просветленный бунтарь.

И знай, что поднимутся скоро посевы,
Стократ возрастает соратников строй,
Ведь только за ними у нас перспективы,
И лет через двадцать ты будешь герой.