В метро я видел как-то раз
Необычайно серый глаз.
Встречались мне и рты как море,
И уши, словно океан,
Порою даже имя «Боря»,
Хотя и реже, чем «Колян».

И каждый день схожу на дно
Как в настоящее кино.
Край поясниц и околесиц,
Локтей, зубов, красивых дам.
В движеньи масс, вагонов, лестниц
Я телом отдыхаю сам.

Вот накатились вяло вдруг
Переплетелья сотен рук
Как волны в ванной. Укачало.
Усну на нарах кольцевых,
Чтоб не испытывать начала
И быть с поверхностью на «вы».

Что выбрать: тьму, а, может, свет?
Тоннель один. Сомнений нет.
Но увлекут, исторгнут даже.
Однажды всё произойдёт:
Придут за мной немые стражи,
Укажут пальцами на вход.

Зачем наверх? Там негде сесть!
Там миру мир, а мести месть!
А тут все лица словно дыры,
В которых белый кроль живёт,
И, говоря словами Лира,
Как есть all fashion’d in one mould.

Не отказывай себе в употреблении воды!
Без воды все наши мысли коротки, глупы, пусты.
Наши чувства примитивны, если их не увлажнить,
Хоть они и увлажнённые порою не нужны.

Мы родились впопыхах и, безусловно, на авось,
Без воды давно бы с телом жили бездыханно врозь.
И к тому же что за тело это было б без воды?
Праха горсть, кость, камни в почках и немного ерунды.

Будь медузой в Чёрном море, будь амёбою в пруду
И не жди, что напоить тебя правители придут.
Лучше сам найди и выпей их, как терпкое вино,
Если ничего другого в мире выпить не дано.

У слуги народа самый ценный орган – это глаз:
В нём воды, что чище спирта, драгоценнейший запас.
Остальные части – просто бесполезный чёрствый шлак,
Их помимо перегноя не используешь никак.

В перегной арбуз сажаем – он съедобней, например,
Чем любой пусть даже очень сочный спикер или мэр.
И министрам крупноочим может фору дать бахча,
Да, к тому же, и без зенок рост несложно ей начать.

Будь ты слесарь или плотник, дворник или бригадир,
Жаждой вечною томимый, то без дела не сиди:
Пей, сажай, и удобряй, и снова пей, собрав плоды –
Не отказывай себе в употреблении воды!

Картины с расплывающейся краской,
Сквозь сигаретный дым в пространстве зал.
Взять кружку, и ещё одну запаской,
Хоть первой и хватило б за глаза.

Излишек – привилегия для нищих:
Богатый даже в крохах знает толк
И от добра добра легко отыщет.
А нищий – как в овчарне дикий волк.

Ведь две овцы в сто раз одной приятней:
Руно нежней, наваристее плов.
Сижу я в тапках, в шапке неопрятной,
И полумрак, и тишина из слов.

Лишённый всех органов, прав и приличий,
Лежит бездыханно Владимир Ильич, и
Не слышно возвышенной речи вождя.
К тому же жара и ни капли дождя.

Литрами, именами,
Строками, буквами,
Мыслями ощущаю
Кислую брюкву.

И чувству в районе брюха
Какое к лицу название:
Может быть, вялая скука,
А, может,
Вечной страсти сияние?
Под кожей ведь нет чётких черт.

Живёт, например, осьминожек
И знает о сути побед
Побольше любых генералов.

Земля снова вертится вяло.
Земля снова вертится скучно.
За это теперь не сжигают.
Наверное, зря, ведь штучный,
Укутанный в вечность снегами
Мамонт ценнее слов,
Которыми его называют…

Метрами, именами,
Цветом, обрывком снов
Я ничего не знаю,
Чувствуя заново всё.

Слушать этот музыкальный файл

Маленькая радость.

За две тысячи миль, примерно, время уже не течёт: оно останавливается каждые двести метров, руку кладя на плечо ближайшей жизни, потому что за две тысячи миль моим временем жизнь не ощущается.

И это было бы ещё полбеды: вот, например, коты имеют больший простор для бездействия, так как чуют подушечкой лап даже шорох в мышином семействе, в центр сферы космической встав.

Им толкаться не нужно, конечно, в переполненном утром метро или расставаться на вечность и с добычей, и с близким котом: это ведь у котов демократия, а у нас так, трепыхание масс, и столетия мысли не хватит, чтоб услышать божественный глас, раз за сто световых километров он тоже о чём-то молчит, и молчание вносится ветром в дрожанье свечи.

А народ невниманием схвачен, пустоту напуская на лица, но даже у тишины есть дыхание, значит, и у неё есть, чему прекратиться.

По причине наличия подписи
И печати ты есть человек,
И уже не на грани над пропастью
Ты живёшь, а законно вполне.

Вопреки прямоходному времени
Переполнен доверием масс,
Ведь теперь каждой клеткой поверенный
И надёжный по мере как раз.

Безучастна к отличию разница:
Может шар быть, а может и куб,
И слова сменной формою дразнятся
В эротичном движении губ.

Но когда всё по букве представлено,
То пророки молчат в стороне.
Нет, не им предрекать мир развалинам
И искать сонмы истин в вине.

Как обычно, услышано позднее
За мгновением края земли.
Но в момент тот уже и не грозные
Эти бури в ближайшей дали.

Потому что, забытое тайною,
Пламя молний не может согреть,
Жаль, что песню не в силах прощальную
Исполнять духи Гиперборей.

Ведь не скрыть бесконечность бумагою,
Натолкав её в уши и в рот.
Извивается там же оврагами
То, что кажется наоборот.

Проснувшись, вернулся. Казалась немного
Правдивее эта дорога, которой
Держался. И верил всерьёз и порой,
Что истина рядом, практически скоро,
Лишь в шутку считая надежду игрой,
На рой недоверья взирая нестрого,
Умишком крутя, как дитя, как утят
Сомнения гнал к водоёму, но всё же,
Хоть был осторожен то раньше, то позже,
Однажды вперёд устремился как взгляд
И правильно делать стал всё, но в итоге,
Проснувшись, вернулся. Казалось немного…

Слушать этот музыкальный файл

Песня не про Путина, как может показаться изначально.

Для кого-то солнце, возможно, -
Это далёкая точка-звезда,
Но когда она у тебя одна,
Когда её взгляд осторожный
Ослепительно светел,
Когда на твоей неумытой планете
Каждый цветок расцветает лишь только под ней,
Невольно вплетаешь течение дней
В путей орбитальных круги и
Дрожишь в предвкушении страха,
Что скоро, ближайшею ночью,
Подобно горящим пожухлым дворнягам
Светить будут те, остальные,
Которые, может быть, очень
Кому-то важны и милы
И дарят какое-то пекло,
Но здесь не до них, между прочим:
С моей колокольни конкретной
Они бесконечно малы
И тускло бесцветны.

Влага завивает
Волосы, и ветер
Шумно завывает
В них о новой смерти.
Ветер – это символ
Мерзости эпох.
Заберёт он силы
У того, кто взмок.

Капля на макушке
Как король на троне –
Свергнем ради сушки,
Под зонтом укроем.
Будем без царя мы
На и в голове,
Чтоб лежали прямо
Волосы вовек.

Лысина не мокнет.
Чтоб спасти Отчизну,
Ленин, сколько мог он,
Вёл нас к коммунизму.
А буржуй проклятый
В волосы одет.
Брей его, ребята,
Чтобы жить без бед.

Лишь для самых смелых
Достижимо счастье.
Темя загорело,
Сгинуло ненастье.
Выроем колодцы,
Создадим колхоз.
Вошь не заведётся
Там, где нет волос.

Капля на макушке
Сохнет за мгновенье.
Где вы, завитушки?
Мир стал параллельным.
Волос – хоть и слабый,
Но опасный гад.
Я бы был не я бы,
Будь я волосат.

Асфальт ослепительно светел,
Практически даже июнь.
Взлетит одуванчиком ветер –
Ответом назло ему дунь.

На щёку подставили око,
Слова поглощают слова.
Так сухо и так одиноко,
И луж мысли блещут едва.

Теперь каждый будет по вере,
В которую сам он рождён,
Ведь люди – разумные звери,
Им боги как гусь под дождём.

В такую отличную пору
И должен настать бы конец,
Когда заменились на поры
И споры биенья сердец.

Но всё-таки мир бледнолицый
Устойчив, как стадо коров,
Раз даже подводные птицы
Размокнут без права на кров.

Так спрячься смелей в недоумство,
Чтоб выйти сухим из воды:
Волшебная сила искусства,
И нет в ней особой беды.

Ад переполнен измерений,
Учтён и с мерою сличён.
Поверен каждый чёрт в Геенне
С сертификатом как с хвостом.

Бес весь взаимозаменяем,
Стандартизирован насквозь.
Единой стала нечисть стаей,
Хотя жила доселе врозь.

И, народившись, месяц странный
Не баламутит небеса,
Ведь тьма живёт теперь исправно
Лишь по метрическим часам.

И шабашем сияет форум
На лысой чёртовой горе,
Где вместо плясок разговоры
Про «наноинновацие».

Хоть выноси святых, ей Богу,
Нигде копытом не ступить
Без карт маршрутных на дорогу
И протокола на пути.

Но то не судный день, однако,
Не кара свыше за грехи,
Не сатана рабов для страха
Рвёт волокитой на куски.

А просто как-то из Оскола
Заброшен в вечный огонёк
Посмертно был еврей-метролог.
Куда ж ещё попасть он мог?

Светится так тихо, так спокойно,
Что даже тьма ночная не нарушает
Глубину своей бесконечности,
Лишь только лёгкие шорохи
Наполняют пространство между,
И кажется возможным не только жить,
Но даже видеть,
Несмотря на неяркость,
Вовсе не равнозначную блёклости.

По такому поводу к счастью
Не нужно ничего закрывать:
Всё давно открыто и поделено,
Остаётся только констатировать
И не маяться по поводам странным,
Не искать в надежде оправдания,
А в молчании скрытого смысла.
Этим вечером всё ощущается
Без усилия головы.

Даже если вдруг переменится
Направление напряжения,
Проходящего по позвоночнику
К самым мочкам далёких ушей –
Всё равно это только начальное,
Всё равно это просто пришедшее
На мгновение ранее полночи,
Или может быть позже,
Что уже не имеет значения.

Говорят, под землёй нашей пламенем
То ли бесы, а может быть мантия,
В общем, пляшут и двигают горы,
Гималаи с последним далайем,
И горит, словно лучик вселенский,
И дымится жасминовым чаем,
Потому что так нужно и можно,
И единственным правильным жестом
Будет то, что не может не быть.

Никакая песня не может начаться
Без яростной мысли о равенстве, братстве,
Без яркой идеи того, что не лживо,
Того, что не смертно и не достижимо.
А если так просто стоять с микрофоном,
Кривляясь в манере ушастой мартышки,
Из уст извлекая не слово, а стоны,
Подобные томной и сытой отрыжке,
То это не песня, а что-то другое,
Приятное слуху моральных изгоев,
И бедные дети, завыв от тоски,
Рвут душу и сердце своё на куски.

Вот, скажем, в колхозе. Сидишь под гитару,
Кругом комары и зарницы пожаром,
И пьяный, и злой, и по струнам удар,
Вскопав целины бесконечный гектар.
В условиях этих без лишних прикрас,
Нередко меняя общественный строй,
Рождается сила космических масс,
Ведущая смело всех нас за собой.
Со сцены такое вершить не с руки,
Ведь публика – это всегда ишаки,
Их уши послушны, но в сердце их лёд,
За пару часов всё навеки пройдёт.

Поэтому страшно, когда в тишине
Народы беду топят в белом вине
И пьют словно шёпотом, слушая вас,
Чьи ритмы тамтамом внушают экстаз.
Но будут без лишних эмоций молчать,
Как будто впервые вас встретить пришлось,
Ведь петь про такое, что стыдно назвать,
Желания нет. И народ с песней врозь.
А хочется всё же порою ночной
Услышать мужицкий… Да Боже ты мой,
Хоть матом чтоб пели, но сразу и все,
Идя по нетрезвой от мыслей росе.

Дом – он там, где ничто не меняется,
Даже если неизменность подвижна.
И проста, как яичница на два лица,
Эта Родина или, может, Отчизна.

Это даже и не край, а бескрайница,
Где упрёшься то в стену, то в овражину.
Вроде странная, а в чём-то всё ж странница,
Вроде и окраина, но центральная даже.

Так по яблоку в падении
Ползает гусеницы тело,
Но нигде не находит себе преткновения.
Не мотив в поведении,
Не инстинкт оголтелый,
А просто какое-то предопределение
Крутит путь-хоровод,
Гипнотично, искусно
Приводя за ничтожность мгновения
Перед сном в те же русла
Всех мыслей исход.

Потому и пришёл,
Не остался где-то
В непонятном запруженном месте,
Что, сказать по-хорошему,
Мне идти больше некуда,
Да и незачем, если быть честным.

Почему же в последнее время
Меня вдохновляет обувь?
Наверное, потому что просто
Часто смотрю я, где мне
Встать, наплевав на собственность роста,
Хоть мог бы писать, и вполне обоснованно,
Про макушки голов,
Про прямые носы или про параллель проводов,
Только взгляд, голубым избалованный,
Льнёт, как червь, к самым низким и грязным мотивам,
Потому и пишу про шнурки
Или форму носка на скине молчаливом,
И считаю в вагоне пеньки
Вместо елей.

Тихий мрамор ложится на тихую стену,
Пыль веков покрывает сапог как систему,
А вокруг словно клубни народ:
Кто зевает, кто пьёт, кто живёт постепенно,
Даже те есть, кто наоборот.
И у всех почему-то на обуви грязь,
Словно каждый из них как в изгнании князь
Без слуги для поддержки парада.
Я средь них император,
И не брит, и не мыт,
Историческим потом покрыт,
Серой массой из общего ряда.
Мир тосклив и ущербен на вид –
Значит, всё в нём идёт так, как надо.