Добрый день, Олег Иванович!
Безумно жаль, что я не сумела узнать Вас лично. Хотя если бы наши пути пересеклись во времени (в пространстве мы и так существовали рядом), вряд ли удалось преодолеть стеклянную стену, которой всегда окружены люди, обреченные жить на виду.
Теперь я по крупицам собираю слова и строки, чтобы представить себе Вас таким, какой Вы есть.
Вы родились за 28 дней до начала войны. Поэтому, наверное, первые воспоминания - не о заклеенных крест-накрест окнах, страшном вое сирен, плаче соседок, потерявших мужей, детей, братьев... Не уверена даже, что Вы помните праздничный салют победы: детская память похожа на канцелярскую игрушку, каких не было, когда ребенком были Вы: пластиковая дощечка, на ней пишешь палочкой - и рамкой можно тут же стереть написанное. Остаются бледные следы, едва различимые взглядом.
"Память сердца... Пять столетий улыбается Джоконда... И ночь на холодном песке у старого пруда. И рассвет. И новый день. И ушедшее за одну ночь детство. И только память о нем долго не будет давать покоя сердцу".
Потом была школа, дворы московского Люблино, где, кажется, живут только старики и пьяницы - рабочий район, переполненные автобусы, совсем не Москва Тверской и Крылатского. Говорят, Вы были почти бандитом. Дрались до крови, курили, задирали чужих... Думаю, с Вами связываться не рисковали, несмотря на болезненную худобу, с годами ставшую аристократической изящностью: наверное, уже тогда Ваши глаза могли быть не только ясными и лучистыми - еще и холодно-жестокими, почти стеклянными. Может, так и начиналось актерство?
В трудные послевоенные времена у родителей не хватает времени любить своих детей. Поэтому всю последующую жизнь Вы искали тех, кто любит. Может любить.
А это было неразрывно связано для Вас с теплом и уютом родного дома, кусочком своего пространства в квартире, где пахнет пирогами, где ходят на цыпочках, когда Вы работаете - а потом внимательно слушают, советуют, понимают...
Идеальный брак.
Ваши родители не хотели, чтобы Вы стали актером: разве это работа? Как будто можно изменить написанное на роду. Вы избавились от картавости сами, без врачей - и с первой попытки поступили в Щепкинское. Успев сперва монологом Ноздрева рассмешить комиссию до слез - а потом вызвав гробовую тишину. Вы читали Лермонтова, "Мцыри". И спустя 20 лет снова читали Лермонтова - на магнитофон, бесконечно переписывая, меняя интонацию, будто всю жизнь искали верную ноту.
"Записки из дневника кретина": "Когда я просыпаюсь и сталкиваюсь со своим телом, я думаю о том, что я очень и очень худой".
В училище Вас дразнили Шнурком и Арматурой.
Не знаю, кто впервые понял, что в Ваше лицо влюбляется камера. Но этому человеку нужно поставить памятник. Потому что театральные спектакли живут один вечер. А если их пишут на пленку, потом выясняется, что их можно смыть - снимут еще раз, велика беда. Страшно подумать, что можно было не видеть, не знать Вас.
Вы говорили, что сначала было легко играть. А потом все труднее и труднее. Потому что человек становится мудрым и пытается заглянуть вглубь - себя и других. Легче чувствовать, чем думать. Но тот, кто не умеет мыслить, обречен не успевать за временем.
"Это были самые счастливые годы в моей жизни!" Молодой "Современник", единство, порыв... Всеобщая влюбленность. Блестящее будущее.
Первая жена... Конечно, актриса. Служебный роман. Милая Ниночка Дорошина. Свадьба... Юная невеста в разгаре веселья садится на колени к главному режиссеру. Кто-то не обратил бы внимания: почти родные люди. А Вы исчезаете на три дня в никуда, потом возвращаетесь и разводитесь.
В Вашей жизни вообще не было компромиссов. Если не встречали вовремя где-то на дальних съемках - возмущались.
Никогда не брались за "советские" роли, где играть нужно тип, а не судьбу. Никогда не играли "не свое". В дневнике - ряд знаменитых нынче фамилий и вопрос: кто лишний? Для того, чтобы почувствовать лишним себя, и уйти - иногда в никуда - нужна сила. А про Вас говорили: слабый. Наверное, от зависти. Или окружающий мир был глупее, чем люблинские подростки, не видя в глазах уверенности в собственной Вашей правоте.
Они говорили - и говорят - что пили Вы от слабости. Я так не думаю. Просто нет выхода. Вы проживали сотни жизней внутри себя. Вы пытались бороться и доказывать что-то - непонятно кому и зачем. "Я живу не клянясь, О Господи. Подари мне покой, О Господи". Вы искали покоя и воли. "И ломать меня ломали, и терзать меня терзали, гнули, гнули до земли, а я выпрямился". Пили - чтоб забыться. Немного отдохнуть. Иначе жизнь была бы еще короче.
Не пить - пробовали. "И что?" - написано в дневнике.
"Во сне старик сказал: -Ах, сынок! Раньше!.. Раньше этот город был как симфония... А теперь... Так... Одна тональность осталась...
Мне снилось море..."
"Жрал грязь и еще жрал грязь. Сам этого хотел. Подонки, которых в обычном состоянии презираю и не принимаю, окружали меня и скалили свои отвратительные рожи... Они меня сожрут, если я, стиснув зубы и собрав
Читать далее...