В последнее время я пристрастилась к кинолентам столетней давности. Благодаря кинематографу двадцатых годов прошлого века я провела несколько чудесных вечеров, открыв для себя такие картины, как «Малыш» Чарльза Чаплина (США, 1921), «Страсти Жанны д’Арк» Карла Теодора Дрейера (Франция, 1928), «Кинооператор» Эдварда Седжвика и Бастера Китона (США, 1928), «Человек с киноаппаратом» Дзиги Вертова (СССР, 1929), «По поводу Ниццы» Жана Виго (Франция, 1930). Недавно этот список пополнился неигровым фильмом Вальтера Руттмана «Берлин: симфония большого города» (Германия, 1927).
Кинематограф 20-х годов кажется мне подлинным чудом в той же степени, в какой поражают меня открытия древних учёных и философов. У них не было современных технологий и накопленного веками опыта, они всё создавали сами, практически с нуля, но до сих пор превосходят наших современников. До них кино было лишь аттракционом, развивавшимся совершенно иначе. А они экспериментировали, искали новые возможности, ракурсы, игру света и тени, создавали новый язык – без слов, и к этому языку – ритм, стиль, музыку. И всё это божественно вдохновенно.
Причём неигровое (документальным его язык не поворачивается назвать) авангардное кино того времени мне представляется вообще непревзойдённым – лучшим, что было когда-либо создано в кинематографе. Когда смотришь эти работы, хочется схватить камеру и бежать на улицу – снимать.
Пожалуй, единственная лента из последующих десятилетий (из тех, что я видела), которая может сравниться с картинами «Человек с киноаппаратом» и «Берлин: симфония большого города», – это «Кояанискатси» Годфри Реджио с гениальной музыкой Филипа Гласса (США, 1983). Вот об этих трёх шедеврах я и хочу сегодня с вами поговорить, потому что их сравнение – это идеальный способ увидеть, как за полвека изменилось отношение человечества к прогрессу и самому себе.
Все три картины – это визуальные симфонии, построенные на чистом монтаже и звуке. Но если авангардисты 1920-х годов стояли у истоков индустриального века в поисках своего личного языка для философского самовыражения и смотрели на него с надеждой или меланхолией, то Реджио в 1980-е поднимается до уровня восприятия человека в космическом масштабе. Кое-кто даже видит в его работе некий киноапокалипсис (я, правда, воспринимаю эту картину как оду жизни, а не предвестие гибели).
Но сперва стоит рассказать, что представляет собой каждая из этих работ. Я называю их для себя «Симфонией ноосферы», видя в них общий стержень – грандиозную кинотрилогию, созданную мастерами разных стран и эпох. Хотя фильмы создавались независимо друг от друга, между ними существует очевидная преемственность и глубокий творческий спор художников. И да, все три картины абсолютно гениальны.
Хронологически первым в этой «Симфонии ноосферы» стал «Берлин». Камера запечатлела один день из жизни столицы: от раннего утра до глубокой ночи. Перед нами не просто хроника, но настоящий визуальный эпос, вмещающий в себя огромное количество скрытых смыслов и пластов бытия. Картина состоит из пяти актов, каждый из которых охватывает свой отрезок времени:
1. Пробуждение (раннее утро): фильм начинается в сельской местности. Поезд сквозь поля и пригородные постройки несётся к Берлину. Город спит. Задаётся медитативный ритм, под который на улицы выползают дворники, выходят из подъездов первые рабочие, просыпаются бродячие собаки, раскрываются окна;
2. Город-завод (утренний час пик): мегаполис оживает, запускается грандиозный конвейер – человеческий и механический. Улицы мгновенно заполняются, люди спешат на работу, штурмуют поезда. Руттман фиксирует, как открываются двери вокзалов и метро, откуда валят толпы пассажиров. Дети с портфелями спешат в школу, клерки садятся за пишущие машинки, открываются почтовые отделения. На заводах оживают станки – крутятся гигантские шестерни, размеренно ходят поршни. Это сюжет о подчинении человека машинному ритму, и сам монтаж здесь резко убыстряется;
![]()
Читать далее...
Кажется, что это простое наблюдение за скрытным характером, но на самом деле за этим оборотом стоит строгая латынь и философия абсолютного прагматизма.
