иногда мне кажется, что у самых важных событий есть одна странная, почти насмешливая привычка — начинаться с пустяков. без предвестий, без торжественного скрипа открывающихся дверей, без малейшего намёка на то, что привычное течение жизни вот-вот переменится. несколько чужих строк, случайно задержавших взгляд. мимолётная мысль, облечённая в слова. крошечное движение навстречу неизвестному — такое незначительное, что память, будь она чуть менее пристрастна, едва ли сочла бы нужным его сохранить.
и только много позже, оглядываясь назад, начинаешь различать в этой случайности удивительную, почти ювелирную точность. будто всё началось с едва слышного щелчка, с незаметно повернувшегося в замке ключа, и где-то внутри, за давно запертой дверью, вдруг сделалось светло.
уже который месяц я пытаюсь разгадать эту загадку человеческого узнавания. не знакомства — именно узнавания. того необъяснимого чувства, когда перед тобой возникает совершенно новый человек, а душа, вместо того чтобы настороженно приглядеться, вдруг отзывается тихим, почти домашним: «а, вот и ты».
как будто что-то в тебе уже знало эту интонацию, эту прихотливую последовательность мыслей, эту особенную манеру замечать мир. как будто прежде, в какой-то неведомой области собственной памяти, ты уже слышала эти слова, смеялась над этими шутками, угадывала продолжение фразы по едва заметному изгибу её начала. и теперь остаётся лишь удивляться странной несообразности: откуда взялось это ощущение давнего знакомства там, где по всем законам времени ему совершенно неоткуда было взяться?
особенно удивительно, когда близость зарождается и вырастает из слов.
слова вообще кажутся мне существами куда более самостоятельными, чем принято думать. мы доверяем им свои мысли, отправляем в чужую неизвестность и редко задумываемся о том, что некоторые из них способны добраться гораздо дальше предполагаемого адреса. осесть в чьей-то памяти. изменить оттенок обыкновенного вечера. заставить улыбнуться посреди совсем неподходящего дня. а иногда — осторожно прикоснуться к чему-то, что годами оставалось безымянным даже для нас самих.
и вот уже чужой голос приобретает удивительное свойство присутствия. его можно почти ощутить в тишине. отдельные слова обрастают воспоминаниями, интонации становятся родными, а расстояние, вполне убедительное на карте, обнаруживает свою полную беспомощность перед человеческой привязанностью.
впрочем, больше всего меня поражает другое.
иногда человек, сам того не подозревая, возвращает тебе тебя.
не прежнюю, не ту, какой ты была когда-то, — нет. скорее ту, которой всё это время незаметно продолжала оставаться под многолетними наслоениями забот, усталости, привычек, разумных соображений и маленьких ежедневных отречений от собственных желаний.
оказывается, способность восторгаться никуда не исчезла. просто долго не находилось ничего, что заставило бы её проснуться. оказывается, нежности внутри столько, что она порою кажется почти невыносимой; что можно снова ловить себя на беспричинной улыбке, перечитывать отдельные фразы с каким-то детским, совершенно несолидным удовольствием, замечать прежде незаметные оттенки света, музыку случайных мгновений, собственное отражение в зеркале — и вдруг относиться ко всему этому с давно забытым любопытством.
словно мир, годами существовавший в несколько приглушённых тонах, неожиданно обрёл утраченную глубину цвета.
Вид у Саймона был сегодня лихой, и немного придурошный, но все складывалось хорошо с самого утра. Он прилег вчера поздновато, около пяти. Зазвеневший через три часа будильник, привычно неунывающей мелодией сразу давал бодрый и немного взбудораженный настрой на весь день.
Свежий как огурчик, он улыбнулся ереванскому ласковому солнцу, которое приветливо светило в глаза сквозь глухую штору. Полный сил и энергии он уселся работать за компьютером.
Это я почему раньше злой был? Потому что у меня волшебной палочки не было.
береги его, осень.
и как-то помягче будь.
нам с ним есть, о чем вспомнить,
хотя мы так мало знакомы.
но он очень родной мне,
скажу ему как-нибудь.
вот смотрю на него,
и кажется, что я дома.
береги его, осень.
дари чуть побольше тепла,
он ведь сам сеет свет
и в людей очень искренне верит.
береги его, осень
и будь, как и я, с ним честна.
ты же знаешь, он молодец.
так справляться никто не умеет.
береги его, осень,
пиши с ним взахлеб стихи.
и читай много книжек дождём холодным.
обогрей его и,
как можно сильней, люби.
и пускай его счастье
будет большим и долгим.
я не знаю, что будет дальше,
что ждёт нас с ним впереди.
может быть, мы не встретимся,
а может быть встретимся в восемь.
но сейчас:
- подскажи-ка, который час на часах?
- на часах ровно осень. у нас на часах ровно осень.
Целостность - ускользающая материя. Оглядываясь назад, я понимаю, что всю свою жизнь я оставлял осколки себя в местах, предметах, без людей, я полагаю, тоже не обошлось. Какие-то осколки успешно удалялись со временем, и их уже не подобрать, но вряд ли это проблема.. Все те осколки, что я собираю, наполняют меня, уходят старые обиды и пережитые травмы, всё становится в один ряд событий, которые и делали меня мной.
Всем чмаки в этом чате,
Если ты еще есть на просторах интернета, маякни хотя бы тут в комментах, есть несколько тем обсудить
я - много.
и не всегда это грааль.
чаще - это тяжесть, которую никто не может выдержать. кроме, на удивление, того что уже 10 лет зачем-то.
я - слишком.
слишком эмоциональная. слишком желающая. слишком чувствующая. слишком переменчивая. слишком стабильная в желаниях, слишком нестабильная в порывах. слишком отдающая. слишком пугающая. слишком заполняющая. со мной слишком сложно.
поэтому я ненавижу открываться и вскрывать себя.
всегда это оказывается тем too much, что с оскалом смеётся мне в лицо.
я просто хочу, чтобы кто-то принял меня такой, какая я есть. полюбил такую, какая я есть. вытерпел и выдержал всю мою любовь такой сильной, какая она может быть.
и самое главное - дал наконец в ответ столько, и так много, сколько мне нужно. на каждое моё люблю - ответил тем же, а не промолчал.
но всё это в кавычках недостижимо.
оранжевый рассвет, пробившийся сквозь тонкую полоску непроницаемых штор, украсил обнаженную кожу ног. я смотрю на этот витиеватый узор и коротким резким движением сбрасываю остатки одеяла, чтобы почувствовать холод тонким шлейфом. я сплю обнажённой только в поездках, есть в этом ощущении что-то свободное. но дома всё равно лучше большой футболки для сна ничего не придумано ещё.
как и каждое утро, в наушниках на балконе, наблюдая за спокойным поблёскивающим бирюзовым морем вдали, словлю себя на бесплотных мыслях, таких, когда ты вроде и думаешь о чём-то, но не можешь сказать о чём. просто простираешься взглядом всё дальше, и глубже, и объемнее. чувствую грусть, мягко обнимающую меня за плечи.
жарко. мне здесь всегда жарко. задумаюсь, как они выживают в таком климате, не имея полноценной бесчеловечно лютой снежной зимы, метелей, сумасшедшего уюта нового года. и вообще - отсутствие смены времён года, как в таиландах и прочем - каково это и как влияет на личность в целом. когда в одном неизменном состоянии внешнего и внутреннего без конца и края.
это как последние долетние годы моей жизни, вроде дышишь - а пейзаж, всё тем же чаем нарисован.
с другой стороны, вряд ли среди наших многие испытывают эти смены с благодарностью и взглядом в себя, меняют музыку под сезон и чувствуют иначе. это скорее отклонение.
как интересно мы всё-таки устроены. сначала тянет сменить обстановку и сбежать от устоявшегося и опостылевшего, выдохнуть зудящее рутинное, а потом неминуемо тяготит вернуться в то, от чего бежал и вдохнуть всё обратно.
как и что бы там ни было, меня всегда манит возвращение к тому, что я называю домом.
получается, vagabond mode провален.
хорошее слово, достойное списка.
а ещё только дома я могу испытывать своё любимое ощущение не одинокости, как сейчас, а одиночества. и осень впридачу ждёт меня, окрашенная в indian summer.
так что такое дом вообще?
люди, помещения, города, страны, еда, ощущения, запахи, привычки? что делает дом домом, как он им становится?
я так и не нашла ответ на этот вопрос.
всего 6 часов стихийной отчаянной фобии и через пару дней я вернусь разгадывать дальше.
dear diary
сегодня истошно захотелось домой
зайти, скинуть всю одежду подчистую в коридоре, наглухо шторы, с головой под одеяло, наушники глубоко, закрыть глаза
и проснуться
в мае дветысячидвадцатьшестого
dear diary,
сегодня, в полуденный час, когда свет за окном сделался похожим на разбавленный абрикосовый сироп, прикрыв глаза я заметила, как в ещё по-летнему тёплом воздухе уже угадывается та первая, едва заметная прохлада, тот тончайший привкус увядания, который август прячет до поры.
но я всегда чувствую эти самые первые сладкие ноты невыразимо прекрасного грядущего времени года.
когда мне в особенности паршиво, я перечитываю коупленда. он мой all time morphine.
и я задумалась о целительной силе литературы. быть может, всякое подлинное чтение есть акт воспоминания о том, чего не было, и предчувствие того, чего не будет. мы читаем не для того, чтобы убежать от жизни, а чтобы увидеть её наконец в той чёткой, почти невыносимой ясности, какая бывает только во сне или в детстве.
я перевернула последнюю страницу, и в тот же миг ощутила, как на террасу скользнул тот самый августовский воздух — всё ещё густой от летнего зноя, но уже с едва уловимой, как бы стеклянной нотой, с той особенной, чуть печальной прозрачностью, какая бывает, когда осень впервые пробует своё дыхание на листве, ещё не решаясь позолотить её. это было как обещание, как первая строка ненаписанного стихотворения: всё пройдёт, ты будешь жить снова.
оно уйдёт медленно, тихо. то тёплое, что казалось неотъемлемым, как воздух. это будет похоже на то, как лето уходит с улиц - когда в самом сердце тепла вдруг поселится тишина. и любовь, и тоска, и радость, и боль — всё имеет свою форму, свой срок, свою красоту. и, если смотреть достаточно пристально, можно увидеть, как одно перетекает в другое, не исчезая, а преображаясь. потому что так устроено: после августа приходит сентябрь, и в этой смене нет ни жестокости, ни наказания, только ритм. только бесконечное принятие с мягкой улыбкой в глубине.
и в тот самый миг, когда я ещё сидела не двигаясь, окутанная тянущими светлыми мыслями, в тишину улицы просочился едва слышный, но безошибочно узнаваемый звук: короткий электронный вздох. рука, ещё хранившая тепло переплёта, потянулась к экрану с исключительной осторожностью. и там, на подсвеченном холодной голубизной стекле, развернулось послание, отозвавшееся тёплым потоком по всей моей душе.
моя мечта, долгие годы жившая между «когда-нибудь» и «а вдруг не сбудется», — теперь обрела плоть, печать и одобрение.
как будто вселенная подмигнула, обняла меня на секунду и нежно прошелестела на ухо: «girl, you’ll be just fine».
и мы опять играем временами
в больших амфитеатрах одиночеств,
и те же фонари горят над нами,
как восклицательные знаки ночи
иногда встреча с человеком равновеликой глубины происходит не под знаком любви, а под знаком разрыва в ткани привычного. он вторгается как сбой в отлаженной системе координат. ты существовала, длила дни, выдерживала, обменивалась словами, улыбалась, принимала «нормально» за достаточную меру — и вдруг в его присутствии всё это оголяет свою неубедительность.
не трагически. скорее — как истина, которая больше не выдерживает притворства.
самое парадоксальное: ему не требуется ничего обещать. он не кидается «навсегда» и словами любви, не выстраивает проект совместности, не принимает роли спасителя. он лишь входит в твоё бытие с такой экзистенциальной точностью, что прежняя действительность утрачивает свою несущую способность.
there’s a bluebird in my heart that
wants to get out
but I’m too tough for him,
I say, stay in there, I’m not going
to let anybody see
you.
there’s a bluebird in my heart that
wants to get out
but I pour whiskey on him and inhale
cigarette smoke
and the whores and the bartenders
and the grocery clerks
never know that
he’s
in there.
there’s a bluebird in my heart that
wants to get out
but I’m too tough for him,
I say,
stay down, do you want to mess
me up?
you want to screw up the
works?
you want to blow my book sales in
Europe?
there’s a bluebird in my heart that
wants to get out
but I’m too clever, I only let him out
at night sometimes
when everybody’s asleep.
I say, I know that you’re there,
so don’t be
sad.
then I put him back,
but he’s singing a little
in there, I haven’t quite let him
die
and we sleep together like
that
with our
secret pact
and it’s nice enough to
make a man
weep, but I don’t
weep,
do you?
есть два фильма, а точнее один из них сериал
которые совершенно по-особому влияют на меня, каждый раз, когда я их пересматриваю
они не похожи ни на что
но их объединяют две ниточки
магический Jim Sturgess и музыка
причём не та музыка рока всех стилей и направлений да потяжелее, которой отдана моя душа с юности
да, в них, возможно, нет ничего сложного, mind blowing, deep/dark, экзистенциально увесистого. они, можно сказать, до безрассудности наивны в своей простоте
но там есть то, без чего я не представляю себя
нежность, красота, absolutely breathtaking love, чистота и боль, атмосферность на грани беспредельности,
невероятная картинка, щемящий надрыв искренности
и музыка
god, какая там прозрачная, текучая, проникающая в клеточность сознания музыка
которую не нужно думать, которую нужно слышать с закрытыми глазами
Across the Universe
впервые открыла себе его в 2007, и больше никогда не отпустила.
не счесть, сколько раз я его смотрела.
я любила и пела beatles задолго до этих каверов, но то, что они сделали со мной в этом воплощении, я не знаю
интро с Girl, где герой Джима на пустынном пляже, в тишине, серости океана, пронзительными карими глазами безотрывно:
is there anybody going to listen to my story, all about a girl who came to stay
she's the kind of girl you want so much it makes you sorry
still you don't regret a single day
если бы мурашки были одеждой, я была бы в три слоя
Something,
когда глазами и улыбкой с поволокой скользя по её обнажённому телу, рисуя свои чувства через бумагу
something in the way she moves
attracts me like no other lover
something in the way she woos me
i don't wanna leave her now
you know i believe in how
и тихим голосом с мягким хриплым расщеплением
you're asking me will my love grow
i don't know, i don't know
you stick around now it may show
i don't know, i don't know
волшебная because, которую будем раскладывать в ансамбле еще пять лет после на звенящее четырёхголосье
while my guitar gently weeps, текущая по венам музыкальностью в исполнении martin luther mccoy, обожаю её петь
strawberry fields, across the universe, кисло-сладкий коктейль из воздушных эйфоричных образов
dear prudence, if i fell, i wanna hold your hand о светлом и больном девичьем кристальными голосами
happinness is a warm gun - с самым страстно-волевым текстом из всех их песен
blackbird - которую я сразу выучу и буду играть на гитаре магическим перебором, как у beatles, но вокально, как у эван рейчел вуд. у нас так похожи тембры, и чувствование этой песни.
come together джо кокера, и i am the walrus в версии u2 - как, ну как это объяснить, как это круто, you tell me
каждая сцена как фильм в фильме, когда воспринимаешь это не как мюзикл, а как дыхание жизни длиной в 120
готова признаваться в любви к across the universe каждый день до конца своей жизни.
хочу, чтобы это love letter осталось записанным здесь, навсегда.
и вот, спустя много лет Джим снова возникает на моём горизонте. и снова с музыкальным вдохновением
но уже повзрослевшим, претерпевшим жизнь, оголённым, и с вопросами, которые тлеют и в моей душе
Mix tape
о кассете, которая будучи