
Я с жизнью говорю на языке одном
,На языке родном,
на горестном, на русском.
Сейчас на склоне лет перед печальным спуском
Так трудно говорить на языке ином.
Я спрашиваю жизнь:
"Поведай, как мне быть?"
И отвечает жизнь:
'Мы эту тему бросим.
Ты лучше посмотри, какая всюду осень,
Как держит паучка серебряная нить".
* * *

Ну разве можно осень
Разделить по строчкам,
Рассыпать рифм слепой узор,
О красках рассказать? А, впрочем,
Об этом позже будет разговор.
Дышать, любить,
Играл скрипач в осеннем сквере, я тихо слушал и стоял.
Я был один — по крайней мере, я никого не замечал.
Я плакал, и дрожали руки, с пространством переплетены.
И пусть я знал, что лгали звуки, но я боялся тишины.

Lament for a Frozen Flower
Ночью люди говорят то,
что никогда не скажут днем.
Вы заметили,
что ночью голоса у людей,
особенно у женщин, меняются?
Утром,
после ночных разговоров,
люди стыдятся
смотреть друг другу в глаза.
Люди вообще стыдятся хороших вещей,
например,
человечности, любви,
своих слез, тоски, всего,
что не носит серого цвета...

По набережной
Грустных фонарей
Уходят в ночь
Мои воспоминанья
Вдоль моросящего
Осеннего
Свиданья
Вдоль
Мокрых рук
Растянутых
Ветвей...
Стихотворение о последнем дне июля...
В оригинале оно волшебно!
Ниже перевод на русский
Саундтрек итальянского фильма Cinema Paradiso (1988), режиссер Джузеппе Торнаторе, — это истинная декларация любви к музыке, кино и воспоминаниям, которые мы храним в наших сердцах. Композитор Андрео Моррикони, исполняет Роджерийо Кури,) — известный бразильский пианист-солист, композитор и педагог из Сан-Паулу, специализирующийся на популярной и романтической фортепианной музыке.

12 ноября 1935 · Харьков, Украинская ССР, СССР - 30 марта 2011 (75 лет) · Москва, Россия.
Под ее песенку «Пять минут» мои родители праздновали свою свадьбу в «Праге». Это был главный новогодний хит 1957 года. А потом все новые года не обходились без этой песенки: обязательно в какой-то момент выходила Людмила Марковна и, пританцовывая и прищелкивая пальцами, потрясающе чувствуя ритм, выдавала свое: «Я вам песенку спою про пять минут». Под конец она уже перешла на рэп. Голос подводил и она почти шептала: «Помиритесь те, кто в ссоре».
Сама она мириться категорически не умела. Вообще человек была трудный, конфликтный, вся из углов, из локтей, из подозрений и обид. Может, какая-то душевная рана, нанесенная в юности, не давала ей ни на секунду расслабиться, то ли возраст, который она ощущала острее, чем другие, все время напоминал ей, что время ее уходит, что нельзя замереть среди воспоминаний и друзей-ветеранов. «Вычеркните из интервью всюду, где я говорю: «Я помню» или «помнится»… Я ничего не помню». Это Люся!
«Зачем вы меня сравниваете с Марлен Дитрих? Я не Марлен!» Это Люся! «Ну что вы развели панихиду про то, какая я была актриса. Это уже никому неинтересно! Я в шоу-бизнесе, я пою для…, как их там, «сексуальных меньшинств». Вы вообще в курсе, что я гей-икона?». Это Люся!
И это наше интервью тридцать лет тому назад. Ни одна артистка не выпила из меня столько крови, сколько она, и ни одной мне не хотелось так понравиться, как ей.
Мы ругались, мы мирились, мы вычеркивали в четыре руки самые хлесткие ее фразы, потом восстанавливали их вновь.
- Зачем вы написали, что Марлен пела только четыре ноты? Получается, я ее обсираю.
- Нет, вы иронизируете, вы имеете право.
- А вот не надо над великими звездами иронизировать. Никто на это не имеет права!
В перерыве она поила меня чаем с плюшками, которые жадно уплетала сама. Никакой особой диеты. Любимая еда - булки. Она показывала мне свои вечерние платья, висевшие у нее в просторной гардеробной, - они и были ее настоящими подругами, теми, кто никогда не выдаст, не предаст, не покинет. При этом у нее был такой гордый и одновременно смущенный вид, какой бывает только у садоводов-любителей, когда они демонстрируют свои розы. В таких случаях полагается восхищаться. И я восхищался. Но она по моим глазам видела, что весь этот шифон и бисер мне как-то не очень. И даже пыталась мне что-то объяснять напоследок: «Понимаете, я пою для людей. Для простых людей».
Она была их счастьем и утешением больше 50 лет. И когда спела свои «Пять минут», и когда сидела почти десять лет без работы, перебиваясь случайными ролями и концертами, и когда вернулась на Мосфильм абсолютной королевой, которая может все: и драму, и комедию, и мюзикл. И все лучшие режиссеры наперебой зазывали ее в свои фильмы, и все лучшие композиторы писали для нее песни, и одна роль круче другой: «Полеты во сне и наяву», «Двадцать дней без войны», «Пять вечеров», «Сибириада», «Любимая женщина механика Гаврилова»… Перечисляю по памяти, не заглядывая в Викепедию. Я их все помню. И все их помнят, кто жил тогда, кто любил кино, кто любил Люсю.
Работа сжирала все. Это единственное, что ее по-настоящему интересовало: роли, фильмы, новые песни. Все остальное только мешало. Никакие дачи, никакие внуки, никакие харьковские родственники. Она не умела и не могла быть, как все. Она не хотела жить прошлым с его холодом, голодом, войной, унижениями, обидами. Отсюда все эти ее блестки, шифоны, перья. Эта ее «вечная молодость», которая под конец стала даже какой-то инфернальной и пугающей. В этой войне со старостью и пенсионерским убожеством ей было себя совсем не жалко. И никого не жалко. Слишком дорого она
Берёт ноябрь в руки флажолет
И извлекает траурные звуки,
И вечер погружает в фиолет.
И стынет сердце, замерзают руки,
Когда уходит осень за предел,
Мир делая бесцветным, монохромным,
Мне кажется, что жизнь тут не у дел,
И не найти в нём уголков укромных.
И с нетерпеньем начинаешь ждать,
Чтоб в этот мир зима скорей явилась,
Не хочется душою умирать,
А хочется, чтобы она искрилась....
Как белый снег летящий на свету,
Блистающий мильонами снежинок,
И заполняющий на сердце пустоту,
Из слез творящий серебро пушинок.
Приди ж, зима, и засияй, земля,
Волшебным светом белизны и чуда!
Свои поставь повсюду вензеля...
![]()


Наводишь курсор на любую точку мира, и слушаешь местное радио. Круто. Это не просто КРУТО это фантастика... даже в наше виртуальное время...
