Моя статья для журнала "Человек без границ":

«Чело Века» Андрея Белого: дитя, человек, культура

«...образ ребенка,
как символ духа в нас,
меня утешал...»
Андрей Белый

«Кем ты будешь, когда вырастешь?» – спрашивали нас в детстве. Мы выросли и стали специалистами, владельцами имущества, налогоплательщиками… стали взрослыми. Постепенно и незаметно угасал в нас внутренний ребенок, непосредственный, талантливый, всегда готовый учиться. И теперь уже мало кто из нас, взрослых, видит на рисунке своей судьбы не котелок «человека без лица» Рене Магритта, а удава и слона: приключение, тайну, мечту. Но прежний вопрос, хоть и звучит теперь иначе, все еще требует ответа. Стал ли я тем, кем мечтал стать? Сейчас, когда я вырос, что еще может вырасти внутри меня?
Для кого-то детская мечта превратилось в дело всей жизни. Счастливы те люди, которые уже в юности почувствовали свое предназначение и смогли следовать по единственному, собственному пути. «Во мне необычайно рано пробудился интерес к философским проблемам, и я осознал свое философское призвание еще мальчиком <…> Никогда никто не натолкнул меня на занятия философией, это родилось изнутри», – писал Н. Бердяев в автобиографии «Самопознание». «Уже писатель», – сказала о себе пятилетней М. Цветаева в автобиографической повести «Мать и музыка»: это было врожденное, «заданное». «Я всегда был символистом», – утверждал Андрей Белый. Ребенком, еще не умея говорить, он открыл в себе и в мире то, что позже будет понято им как символ. Что есть символ? Символ связывает быт и бытие, земное и трансцендентное; обращающийся к символу не найдет в нем прямого пути к истине, но может ощутить ее присутствие. Символ позволяет запечатлеть в произведении искусства миги интуитивного прозрения художника, когда в конкретном и преходящем ему видится высшее, общемировое, вечное. Повзрослев и став писателем, Андрей Белый сумел передать звучание символов на страницах своих книг. Его творчество подобно нотной записи огромной симфонии, в которой сплетаются голоса человека и вселенной.
Андрей Белый (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев) вспоминал, что его детство прошло в стремлении противопоставить миру взрослых свой собственный, манящий и пугающий одновременно. Этот внутренний мир словно сложился из отголосков таинственного дочеловеческого прошлого. Мальчик не открывал его никому и называл, не находя другого имени, «это», «мое». В семье профессора математики на маленького Борю «ушатами изливали лозунги дарвинизма, механического мировоззрения, геологии и палеонтологии». Внутренним бунтом ребенка против такого образа мира стали игры, в которых все окружающее приобретало символический смысл, становилось жестом тайны, безмолвно глядящей из-за «покрова Майи», обыденной жизни. В этих играх-символизациях, в детском мифотворчестве зарождалось литературное творчество Андрея Белого – писателя, философа, стиховеда, публициста, лектора… В гимназические годы разнообразное чтение помогло связать индивидуальные образы внутреннего «я» с глубокими символами мировой культуры. Гимназист Боря Бугаев находит «свое» на страницах «Упанишад»; узнает в творчестве Вл. Соловьева, М. Врубеля, Э. Грига, Р. Вагнера, А. Фета знакомый с детства опыт символического видения; увлеченно читает философов, в частности, И. Канта, чья система будет объектом критики Андрея Белого на протяжении многих лет.
Из множества открывавшихся перед ним путей (наука, музыка, философия, критика) юноша выбрал литературное творчество. Но, как и многие его современники, он был человеком «многострунной культуры», область его интересов и занятий была гораздо шире профессиональной деятельности. Начало литературной жизни писателя совпало с работой в химической лаборатории Московского университета. Андрей Белый всегда подчеркивал, что он «естественник», и был знаком с последними достижениями современной ему науки. Вдова писателя Клавдия Николаевна Бугаева отмечала, что в его мышлении «образность художественной мысли сочеталась с конкретностью мысли научной и с точностью мысли исследовательской. Он любил факты, опыт и точное знание. Физика, химия, их достижения интересовали его до конца. Он говорил о Боре и Резерфорде, когда о них знали еще только узкие специалисты».
Первые литературные произведения молодого писателя имеют название «Симфонии». Его зрелые художественные тексты также пронизаны музыкальным, полифоническим началом. Андрей Белый придал поэзии и прозе контрапунктное звучание, подобное одновременному ведению переплетающихся голосов в музыке. Музыкальная, поэтическая, философская стихии его произведений слагаются в единое целое и позволяют читателю не только прочитать символический текст, но и почувствовать его сокровенный смысл, сопережить его творение.
Эпоху конца ХIХ – начала ХХ века в России называют русским Возрождением. К.Н. Бугаева писала, что личность Андрея Белого ассоциируется у нее именно с характером Ренессанса, «той великой эпохи, которая утверждала достоинство человека и боролась за его освобождение». Ведь «в каждом он прежде всего предполагал и уважал – человека». Этика и эстетика были для него неразделимы. «У Б.Н. (Андрея Белого) был жизненный идеал человека, заветный и тайно хранимый. Он… назвал его греческим словом kalos k’agatos (kalos kai agatos) – прекрасный и добрый или kalokagatos – прекрасно-добрый (благой), в одно слово, как оно звучало для греков.
Этот утерянный ныне эпитет показывает, что они умели еще не отделять красоту от добра и воспринимать их синтетически, одновременно, как внешнюю и внутреннюю сторону явлений». Подобно Диогену, Андрей Белый «ходил с фонарем» и искал в каждом человеке «Чело Века» – высшее, созидательное начало. В воспоминаниях К.Н. Бугаевой оживают сцены, в которых проявлялось по-настоящему человечное отношение писателя к людям. Так, когда к уже смертельно больному Борису Николаевичу в больницу пришел парикмахер (сам он не мог бриться), «Б.Н. вдруг с ласковой улыбкой протянул ему руку и едва слышно сказал:
– Здравствуйте… спасибо сердечное… что пришли… – (он с трудом говорил). <…> Когда процедура бриться окончилась и молодой человек вышел, порывисто и как-то бурно пожав снова поднявшуюся к нему руку, Б.Н. взглянул на меня и, как бы извиняясь, – врачи запретили ему все лишние движения, – тихо, но твердо сказал:
– Нельзя… Ведь – человек…»

Стремление передать безграничность внутреннего мира человека и его связь с бесконечной вселенной, сопоставить далекие и подчас даже противоположные (на первый взгляд) сферы жизни, поиск глубочайших ее основ, – все это входило в круг духовных и художнических исканий мыслителей рубежа веков. А творческое наследие Андрея Белого – замечательный документ этого напряженного процесса. Путь познания человека и, прежде всего, познания себя, отразился в двух символических образах художественного мира Андрея Белого, которые, подобно лейтмотиву в музыке, появляются, варьируясь, в его произведениях разных лет. Это образы Софии-Премудрости и ребенка.
Образ Софии, связывающей человеческое и божественное, пришел в русскую литературу рубежа ХIХ-ХХ веков во многом благодаря мистическим прозрениям Вл. Соловьева. От этого философа писатели-символисты унаследовали идею теургии, то есть творчества, подобного религиозному откровению, несущему в наш мир весть высшего мира. «…В глубине целей, выдвигаемых искусством, таятся религиозные цели: это цели преображения человечества», – писал Андрей Белый в статье «Смысл искусства». Для него Вл. Соловьев стал одним из тех духовных спутников-учителей, которые не случайно встречаются на жизненном пути и помогают осознать его как путь ученичества.
В творчестве Андрея Белого соловьевская Душа мира перевоплотились в символ живой и прекрасной Мысли, которую мыслитель, подобно Зигфриду, должен пробудить и спасти от дракона абстракций и схем, освободить от ставших привычными безжизненных терминов. «Точно дело шло о спасении любимой, он бросался на сухие каркасы философских систем <…> стремился вновь сочетать, реконструировать и осмыслить в архитектонике целого далеко разошедшиеся сферы культуры: философию, науку, искусство, найти и показать текучую пересеченность всего и во всем», – писала К.Н. Бугаева. Писатель сохранил в себе ощущение единства мира, которое знакомо детям; в своих автобиографических записях он передавал его строками Ф. Тютчева:

Миг тоски невыразимой!
Все во мне, и я во всем…

Долгие духовные поиски привели писателя к учению Рудольфа Штейнера. В антропософии Р. Штейнера физическое тело, эмоции, сознание, духовное начало в человеке рассматриваются не раздельно, а как грани, или этапы, единого целого. Так же и явления природы, ход человеческой истории и внутренний мир отдельно взятого человека выстраиваются в живую, органически связанную целостность. Андрей Белый слушал лекции Р. Штейнера и участвовал в строительстве антропософского «Гётеанума». Позже он организовал в России «Вольную философскую ассоциацию», задуманную как содружество мыслящих людей, занимающих подлинно активное место в своей стране. Целью «Вольфилы» было перенесение знаний и принципов антропософии на русскую почву, восстановление культуры в голодной послереволюционной России. «Вольфила» просуществовала несколько лет и вынужденно прекратила свою деятельность в 1924 году по вполне понятным причинам. Андрей Белый навсегда остался верен антропософии, в которой увидел возрождение древней философии как любви к мудрости. Подобно Данте, обращавшемуся к Даме Философии, он воспевал «сестру-Антропософию» в очень личных, нежных, любовных стихотворениях:

Ты снилась мне, светясь... когда-то, где-то...
Сестра моя!
Люблю Тебя: Ты – персикова цвета
Цветущая заря.

(«Антропософии», 1918)

Андрей Белый стремился внести свою лепту в создание синтетической культуры, которая органично соединяла бы в себе ныне далекие друг от друга области – такие, например, как искусство и точная наука: «…Я не довольствуюсь эстетикой, религией и наукой, а выдвигаю по-своему проблему цельности под формой символизма». Сама культура понималась им как связь, интеграция.. Современный человек, утверждал символист, мыслит разобщенными понятиями, а современная философия выродилась в знание о знаниях, тогда как изначально Философия была самим устремлением к мудрости, познанию, творчеству. Человек должен вернуть себе свободу живой мысли и осознать себя не биологическим существом или «собранием чувственно-эгоистических импульсов», но духовной сущностью, связанной со всеми другими «Я». Только так человек станет «Челом Века», созидателем и хранителем культуры, ведь она «определяется ростом человеческого самосознания; она есть рассказ о росте нашего «Я»». Этот внутренний рост, «второе рождение» человека и его путь ученичества в художественном творчестве Андрея Белого воплощен в образе ребенка.

В мифологии многих народов ребенок символизирует чистоту, воплощение скрытых возможностей, идею совершенного человека. Многие русские писатели и поэты рубежа XIX-XX веков обращались к воспоминаниям о своем детстве. Возвращение к истокам позволяло им не только познавать себя, но и восстанавливать глубокие мифологические корни жизни, ибо «детство мое есть прообраз всякого детства; младенчество мира, жизни, человечества прообразует детство» (Андрей Белый). В воспоминаниях художников Серебряного века о сокровенной стране детства границы привычного «семейно-бытового» мира ребенка оказываются зыбкими и за стенами детской открывается космос. Память о детстве – об утраченной отчизне души – становится самопознанием. Так, в творчестве И. Бунина воспоминание – это духовная работа, познание мира и восстановление связи с вечным и всеобщим. И хотя вскоре после рождения человек утрачивает связь с высшим миром, из которого пришла его душа, тоска по нему остается на всю жизнь: «…Я лежал в темной спальне в своей детской кроватке, все глядела на меня в окно, с высоты, какая-то тихая звезда... Что надо было ей от меня? Что она мне без слов говорила, куда звала, о чем напоминала?» («Жизнь Арсеньева», 1928). И. Бунин уподобил воспоминания отдельного человека процессу культуры, которая оставляет для потомков самое ценное.
«Мало кто из взрослых знает и слышит то, что зиждит, ладит и шьет его», – писал Б. Пастернак. Может быть, все мы в детстве знали о себе что-то важное, но потом забыли и стали блуждать в поисках своей судьбы? Ведь детство – это не наивный конфетный мир с обличием рекламного пупса, а таинственное время великих открытий, глубоких переживаний, время живой связи с огромной вселенной. Об уникальности десткого опыта писал Л. Толстой: «разве я не жил тогда, когда учился смотреть, слушать, понимать, говорить… Разве не тогда я приобрел все то, чем я теперь живу, и приобрел так много, так быстро, что во всю свою жизнь не приобрел и одной сотой того? От пятилетнего ребенка до меня – только шаг. От новорожденного до пятилетнего ребенка – страшное расстояние. От зародыша до новорожденного – пучина». Младшие современники Л. Толстого, деятели русской культуры рубежа веков обратились к миру детства не свысока, не с позиции взрослого, который все знает и всегда прав, а иначе. В мире детства они искали утраченные ценности, которые позволили бы обновить культуру, вернуть ей живой смысл. На страницах их книг душа ребенка предстает не «чистым листом», но древней, мудрой сущностью, пришедшей в этот мир из высшего мира:
Мать разрешения ждала –
И вышла из туманной лодки
На брег земного бытия
Изгнанница – душа моя.

(Вяч. Иванов, «Младенчество», 1918)

Известный в мифологии сюжет о рождении как нисхождении души из высшего мира подтверждался личными, интимными воспоминаниями. «…То, что я – маленький, случайное несчастье, что ли: не истина, а – социальное положение среди более, чем я, позабывших и именуемых – взрослыми; мне, младенцу (старику ненашего мира) они объясняют игрушки», – писал Андрей Белый в автобиографическом романе. М. Волошин в статье 1907 года «Откровения детских игр» утверждал: «Ребенок живет полнее, сосредоточеннее и трагичнее взрослого». Взрослые совершают ошибку, отрывая ребенка от его творческой игры, преображающей весь мир, от «естественного мира грезы». И если мы, взрослые, осознаем всю значимость его переживаний, то «вместо насильственного заполнения его девственной памяти бесполезными и безразличными сведениями, мешающими его работе, мы сами будем учиться у него, следить за его путями и только изредка помогать ему переносить непомерное напряжение его духа».
Ребенок еще близок к божественному началу мироздания. Он слышит звучание звезд, но не может передать его «земным» языком. «В детстве мы без слов знаем многое из того, к чему потом целую жизнь мы пытаемся, и часто напрасно, приблизиться лабиринтной дорогой слов», – писал К. Бальмонт. Взрослый забывает о безмолвной мудрости детства, и лишь художник в интуитивно-творческом порыве способен воплотить сокровенное знание в звуке, образе, слове. Культура Серебряного века возвратила художественному слову статус магического знака, а автору текста – роль демиурга, жреца. В автобиографических романах Андрея Белого ребенок еще не знает слов и понятий «взрослого» языка и мучительно ищет средства для выражения своих чувств. Белый-писатель продолжает эту работу души, стремясь услышать далекие голоса своего детства и ответить себе на вопрос: «как ты стал таким, какой ты есть». Путь к себе-ребенку для Андрея Белого – это его путь ученичества, а поиск художественных образов и слов – это поиск сокровенного «Слова», тождественного таинственным основам мироздания. Образ ребенка, новой, чистой души, которую каждый может вырастить в себе, стал для писателя символом его мечты о будущем преображении всего человечества и каждого человека.


Литература:
Аверин Б.В. Дар Мнемозины… – СПб., 2003.
Белый А. Символизм как миропонимание. – М., 1994.
Белый А. Душа самосознающая. – М., 1999.
Бугаева К.Н. Воспоминания об Андрее Белом. – СПб., 2001.
Волошин М. Откровения детских игр // Волошин М. Лики творчества. – М.: Наука, 1989.
Колобаева Л.А. Русский символизм. – М., 2000.