Письма из Saint-Genis
Изд-во «Харьковский графоман», 2005 г.




Засим, имелся сеновал

Ну что ж, подкрепившись красным сухим, тщательно выбранным в местном сельпо, попытаюсь…
Она сразу назвалась – Гора, а позже стало ясно, что это Гора Горынычиха, дракониха, огромная змея, протянувшаяся хребтом через западный горизонт. Она живая. Ее суть – мимолетность: она исчезает в облаках, которые переваливаются через ее спину откуда-то из Франции сюда, к границе. Она сливается с серым низким небом и исчезает, но через несколько мгновений поднимаешь глаза и видишь, как земля взметнулась и повисла над равниной всем своим драконьим хребтом. Ее чешуя – пестрые осенние леса. Я уже влюблена в нее.
По дороге к Горе живут маленькие домики, каждый с садиком, с изгородью, с собственной тишиной и газоном. На углу, где встретились древний коровник и церковь, ударил колокол и расцвела радуга во все небо. А выше, почти у самой горы, звенят невидимые коровьи колокольцы. Алые стены винограда и плюща, запах большой воды снизу, от необъятного озера (оно совсем прозрачное, там живут лебеди и целая стая похожих на них парусников).
Мимолетность Горы и мимолетность этого времени года, нежной осени. Московского октября, из которого, пролетев над бесконечным, арктическим миром одиночества (они совсем как снег, и странно думать, что под ними еще километры пустоты над землей), я попала теплый край, так похожий на Крым.

Город: как будто французский учебник, мирно живший на полке, развернулся и захлопнулся вокруг меня, я потерялась между его полувнятными страницами и теперь перелистываю их – вывески, обрывки разговоров. И отвешиваю за день десятки бонжуров и мерси, меняю их на литры, килограммы, километры. На тысячу ступеней собора, который, как ему и положено, царит над городом и смотрит на свое дитя готическими окнами.
Дома розы, вино, шоколад и сыр, свое хозяйство, свой дом (я легко приживаюсь), и мы совсем как взрослые. Муж приходит с работы, жена приготовила ужин. То самое счастье, которое у всех одинаковое, потому что его оттенки и тонкости понятны только двоим.
Каждый час бьют часы. И чудесно поют птицы в деревьях напротив балкона. Корова мычит. А в получасе езды – музеи, мотоциклы всевозможных пород в стойлах у каждого здания, вежливые машины (и ни одного «москвича», надо же!).



И пахнул винной пробкой

ЗЫ, или краткое содержание следующих дней (исполняется под бордо):
я была в музее, там висит один Шагал и один Ван Гог, и еще вперемешку мастер женских полуфигур, пуантилисты, Роден, Валлотон и конструктивизм. Это картинно-скульптурная часть, а в исторической части –настоящий средневековый замок, оружие, витражи, кубок из раковины, изразцы и прочая вкусная и прочная мебель, пережившая своих хозяев. Была на горе, а на следующий день мы сели в двухэтажный поезд, который повез нас вдоль Женевского озера и через полстраны в Берн. Это полуостров средневековья со всеми причитающимися мостами через Аар, маленькими площадями и узкими улицами и прозрачным готическим шпилем, под которым толпятся вполне харьковские каштаны и весьма немецкие швейцарцы с пивом. Вот картинка: под золотым каштаном скамейка и на ней спят два бомжа – на одном конце красный белолицый, а с другого негр.
Чуден Аар при тихой погоде, когда смотришь на него с высокого берега Берна!
Но все же это столица – и это сразу стало ясно, когда после беспечной Женевы мы вышли из бернского вокзала в центре города и попали в толпу каких-то марширующих под хэви-металл антиглобалистов (или глобалистов, кто их разберет). Они весь день митинговали и таскались по городу, но, кажется, довольно мирно.
Берн – город медведей. Они там везде, как львы во Львове.

С тех дней, что август миновал

Ну что же, вечерний мой глинтвейн, давай, подстегивай мое вдохновение, чтоб описать чудный город Аннеси, столь же крепко настоянный на средних веках, как ты на темном бордовом винограде и столь же юный и сияющий, как солнце на дне его прозрачных рек и каналов, как апельсиновая корочка на дне моей чашки. И, кстати, столь бодро холодный, что, собственно, его-то объятьями этот глинтвейн и вызван…
И вот представьте себе альпийский пейзаж из окна поезда (утренние глаза еще не проснулись, но пытаются открыться при виде этих гор, по сравнению с которыми моя – деревенская скромница, но я все равно ее люблю). Они царствуют над всем – над этими пастбищами и домиками, а также поленницами, капустными грядками и другой мелочью, которая слишком быстро проносится мимо окон. Им сравни только эти внезапные бездны, бросающиеся под ноги с глубочайшей тайной и голубой горной рекой далеко внизу – и еще огромные, непомерные, больше и намного старше Нового года ели из самой глубины в самое небо.
И вот Аннеси: Нотр-Дам с мандельштамовским готическим костяком и витражами так высоко, что уж невольно подумается о том, кто обитает еще выше. И еще с полдесятка соборов – парящих над городом (к которым пыхтишь) или застрявших своим крупным динозаврьим телом в узких улочках (и не шевельнется из-за своей возвышенной доброты, чтобы не посыпались во все стороны домишки) – в них одинаково тихо, а пахнет по-разному, то совсем древностью, то еще свежим камнем.
Его улицы – как шоколадная книжка с золотым обрезом, с медными застежками. Нет, машине здесь не пролезть, а вот турист, конечно, сунет свой нос и на площать-пятачок, полную цветов, и в канал, который таинственно уплывает под дома, и на каждый мостик (маленький, но все же из двух пролетов: двумя взмахами крыльев перелетевший через канал), и в каждую лавку под улицами-арками: и в чайную, и в шоколадную, и в оливковую, и в винную, и с жемчугами, и с шалями… Зрелый настой востока в старом европейском сердце.
Все в цветах, цветы из всех окон, из каждого незаметного уголка. Французская Венеция в цветах и с чистейшей, голубой, горной водой (чайки-лебеди).
Крепость, где на километр стены приходится пара окон и которая, вероятно, и породила всю эту пестроту вокруг, как-то незаметно живет на холме посреди города (мы два раза промахнулись мимо нее). Мне больше понравилась другая, маленькая – крепость-остров в реке, с острым корабельным носом, обращенным к озеру. Ведь все это находится на берегу прозрачного озера, окруженного горами. Правда, когда мы катались по нему, у нас сломался руль, так что пришлось выпутываться з халепи. Но это не важно. Я с утра вообще пролила себе на колени чашку какао и пошла менять колготки и юбку, как первоклашка… Кстати о бренном – на всех улицах постоянно пахло разными вкусностями, которые готовились и продавались тут же в лавочках. Мы кое-что попробовали, а Саша очень выразительно постоял носом кверху под копчеными окороками.

И не пололи тропки

Во Франции сегодня какой-то праздник, так что в нашем городишке сонное безлюдье. А у Сашки в Швейцарии рабочий день. Но погода не очень праздничная, летучая гряда не редеет, гора принакрылась туманом и тихо там притаилась. Я прочитала разом «Между собакой и волком» и «Школу для дураков», а тут еще Катька уезжает в Америку, в общем, грустняк. Саша вот сейчас написал, что сегодня день окончания Первой мировой и день Св. Мартина. За это и выпьем! Мартин – это не тот, случайно, который змей побеждал? А, нет, то был Патрик. Саша принес розы с темными листьями, и в букете мне чудятся таинственные заросли, как в новогодней елке. А под ней поблескивают стеклянными боками бутылки разной степени допитости. У нас еще не окончен 5-литровый бочонок красного, а сегодня я решила попробовать сидра (впала в детство!). И вот по всему по этому напишу-ка я тебе письмо более практическое («…а рыба в одной цене. А овощи? О, овощи! Небольшие тыквы сдают под дачи. Пробовали арбузы сдавать, но в них жить сыровато…»). Так вот, насчет ягод: местные вина здесь все сухие (кроме, наверное, «соломенного вина», которое делают из подвяленного винограда, но его мы еще не пили) – и они не кислые, а именно благородно-сухие. И, кстати, 15-17 градусов. Собираю этикетки, буду хвастаться. И всякие дивные сыры. Мы выбираем те, которые пострашнее: чтоб снаружи такая плесень, а внутри эдакая. Живем мы в однокомнатной квартирке. По телевизору показывают все ту же гадость, что и у нас, но только по-французски. А за окном показывают осень, то солнечную, то туманную. Я кормлю французских синичек французскими крошками, а деревья постепенно облетают. Стены завешены картами и моими акварелями, но рисовать мне лень, потому что хожу с фотоаппаратом. Голосовать за Ющенко в Париж я не поеду (если и поеду, то только не за этим!). Кстати, мне сегодня снилось, что я с кем-то гуляю по Львову и пытаюсь говорить по-украински, чтоб не побили. Вот какое несчастное у нас забитое подсознание. А здесь (я теперь буду как попугай Кеша из мультика) – примерно треть, а может и больше, населения – неевропейцы (арабы, негры и красивые смеси их с белолицыми гражданами). Беленькие мальчики гуляют с черненькими девочками, и наоборот. И всем хорошо! Впрочем, здесь тоже наверняка полно проблем, но на улицах чисто и все очень воспитанно себя ведут. Вот недавно идет мне навстречу небритый мусорщик в оранжевой жилетке и с беломором в углу рта. У меня сразу мысль «прям как наш», а он мне – «бонжур!». А опавшие листья собирают специальными пылесосами. Ну а я хожу и глазею на все это…



В траве, на кислице, меж бус

Количество и разнообразие впечатлений мало что меняет. Здесь за моим окном растут деревья, они красивые, я полюбила их еще прошлой осенью и рада, что снова вижу их каждый день. Но это не французские деревья, а просто деревья, им все равно, какое государство живет вокруг них, и мне тоже.

Брильянты, хмурясь, висли

Сегодня мы дочитали вслух Тома Сойера, сто лет его не читала. Особенно он был хорош в сашином исполнении, когда он читал вместо «благополучно» «глобополучно» и вместо «мальчики быстрыми шагами направились в трактир»… ладно, не буду. Я валялась от смеха, а чтец оправдывался тем, что у него плохо получаются слова, которые он редко произносит. Ко всему прочему он еще ходит весь в зеленке, потому что на него напали какие-то волдыри.
Ой, что-то у меня голова тяжелая. Я сегодня устроила рыбный день с белым сухим бордо (оказывается, такое тоже есть, очень вкусное). В общем, с утра я готовлю, потом читаю, делаю эскизы, пытаюсь писать статью или болтаюсь где-нибудь. И устраиваю местным жителям аттракцион «Дина, пытающаяся разговаривать по-французски».
И очень жду ваших писем.
Самое опасное тут – это лень. Ведь делать ничего не надо. Но, к счастью, близнецы так устроены, что не могут ничего не делать!
Мы ездили в женевский пляж со всеми прибамбасами, я впервые покаталась на водяной горке (хотя Сашка и смеялся надо мной, что я стою в очереди вместе со всякой мелкотой) и еще испытала нехилый всплеск адреналина, когда прыгнула с вышки. Не то, чтоб очень высоко, но мне хватило. Всегда хотелось научиться. Озеро еще довольно холодное, поэтому я плескалась в открытом бассейне с потрясающей голубой водой – она здесь везде такая. Еще ходили в ботан-сад, там просто неземная красота, розовые лилии на воде – это что-то! Моне.
И обгорели. Но троицкие бурундуки так просто не сдаются! Кстати, на пляже видели загорающих негритянок и до сих пор в недоумении. Зачем?! Да и вообще непонятно, зачем белокожим добиваться загара, если здесь треть населения темнокожие всех оттенков от природы.
Фух. Я думала, что не осилю и 10 строчек, но все-таки попадаю по клавишам. Тут продают шпинат – спроси у Виктории про шпинатные рецепты.

По захладелости на вкус

Люди здесь такие же, как у нас. Только, может быть, немного свободнее и спокойнее. И как-то лучше относятся к детям, я еще ни разу не видела, чтобы на ребенка орали. И дети более вежливые (потому что копируют родителей). Мне нравится, что здесь здороваются с водителем в автобусе, с продавщицами в супермаркете и даже просто с незнакомыми людьми, которые идут навстречу.
В Женеве, конечно, не будешь с каждым здороваться. Женева – это «фэшен», дорогая, ухоженная и людная. А Сэн-Жени тихий и мирный, весь в цветах, с непременными газонами. Короче, как Троицк. Все ездят работать в Женеву. Я сегодня на остановке разговорилась с одной простой местной женщиной (продираясь сквозь дебри французского), она говорит, что жизнь здесь дорогая, многие всю жизнь снимают квартиру…. что-то это мне напоминает…
В общем, здесь интересно. Но получается, что в общем-то не важно, в каком месте набираться этих впечатлений. Люди везде люди. Вот вино – это да! Четвертая бутыль пошла…

Напоминая рислинг

Наконец-то я добралась до Пино-нуар. За окном холод и густые тучи, они сползают с горы и бродят над нами. А в сердце этой бутылки живет виноградный сок трех лет от роду, цвета крови и с ароматом глубокого погреба и глубокой старины. Он похож на отделанные дубом антикварные лавки на узких средневековых улочках Женевы, в верхнем городе. Из этих глубоких ущелий не виден собор, который царит над городом, и он вырывается из них внезапно, запрокидывает зеленую резную шею над площадью. И можно снова нырнуть в лабиринт улочек, на которые, как стая школьников, тут и там выбежали зонтики кафе.
А внизу открывается совсем другое пространство – бескрайнее озеро; здесь другой царь – фонтан, его видно отовсюду, и он прекрасен. Для женственной Женевы нельзя придумать лучшего завершающего штриха…
Еще я была на своей горе и спускалась с нее вместе с грозой. А перед этим была ужасная жара, и бабочки пили из моей руки.
Здесь всюду, над городом и полями, кружат хищные птицы. Один раз совсем рядом с нами с неба упал ястреб и улетел с мышью в когтях. А далеко в поле бродил журавль.
Я завела бегонию. Пусть на два месяца, но это все равно дом.

Есть марки счастья. Есть слова

Поскольку в нашем кухонном шкафу собралось уже достаточно бутылок, чтоб провести сравнительный языковой анализ, я его проведу. После шастанья по полям и лесам (совсем похожим на поля моего дачного детства, за исключением гор на заднике и хищников в небесах) меня посетило вдохновение. Уже подогретое. Муза у меня, конечно, так себе, вторичная, но это неважно.

Журансон. Или даже хочется написать ближе к тексту Жюрансон. Местная знаменитость, как и «соломенное вино» (пивали прошлой осенью, но повторять не будем, дорого). Так, надо освежить память.
Жидкое золото, нежное, полусладкое и как будто пузырчатое. Обещанное долгое послевкусие долго, как педалированая клавиша. Настоящая пробка. Герб со шлемом, черепаховым панцирем и буквой Н. Подпись гласит, что колыбель Генриха IV (ага, чё-то было, Г. Манн, хроники… смутно, но с уважением к старине) была сделана из панциря черепахи. На спинке бутылки историческая справка: вино пришло в мир в 1553, в год рождения этого самого Генриха, и, как видно, так и не уходило. Генрих его любил, вот и молодец. Хороший вкус! Не удивлюсь, если он был жизнерадостным человеком. Впрочем, от королей этого особенно ждать не приходится.

Бургонь руж, Пино нуар, собрано и создано четвертым поколением Дюбуа в поместье Дюбуа, с помощью пятого поколения Дюбуа, обозначенного как «сыновья». Необыкновенный вкус. Сухое, такое же кровавое, как и предыдущее, вкус терпкий и с горечью на кончике языка, как будто валяешься в густой июльской, уже подсохшей траве и катаешь во рту листик полыни. И кузнечики, сверчки, всякая шумная живность. Послевкусие выражается в том, что весь язык согревается и радуется жизни.
Люблю настоящие пробки! Они такие круглые и так звонко выскакивают из горлышка, как будто из дырявых карманов Генриха четвертого посыпались золотые монеты, растаяли на солнце, и выросла на их месте драгоценная лоза.
Нет, это вино больше подходит не для сухих, пахнущих навозом деревенских дорожек между виноградниками, а для узких, всегда тенистых каменных улочек, для серьезных и умных разговоров, для пастернаковского Марбурга.

Еще на полке стоит несколько изящных литров с берегов голубой и мощной Роны, которая прорезает хребет Жура не так уж далеко от нас. Ничего плохого о них сказать не могу, но тонкости уже давно испарились и переплавились либо в необыкновенное возбуждение, либо в яркие сны, либо в благостную умиротворенность. В любом случае, они освобождали нас от лишней логики, и за то им спасибо.

Vin gai, vin triste,— но верь мне

Сейчас ночь. Звездная ночь с 13 на 14 июля – и Бастилия вот-вот падет. Этим вечером мы гуляли по нашей деревне, такая прекрасная пара, я в красном платье и с красно-рыжей шевелюрой и Саша в белом костюме.
На поляне были развешаны лампочки – знаешь, такие ряды праздничных лампочек, которые напоминают о старых фильмах. На сцене музыканты, в баре под открытым небом напитки и колбаса, но самое главное – танцплощадка, под этими самыми лампочками, и на ней мы, сначала несмело, танцуем… Ву дансэ бьен, мадам. - Мерси.
Какой был вечер! - плясать польки, рок-н-ролл, танго и венские вальсы, все вперемешку, под небольшой оркестр, в французской деревне под лампочками и звездным небом в ночь с 13 на 14 июля! И мы определенно были самой красивой парой в этот вечер! Это было потрясающее опьянение без вина, легкость, огонь, – от громкой музыки и красного платья, от танцующей толпы вокруг (в которой шныряла и плясала между парами мелкота всех оттенков – от белобрысых малявок до шоколадных обладательниц двух тоненьких косичек).
Бедные уставшие ножки не в счет. Потому как лучшее средство от усталости для меня, такой рыжей с сегодняшнего дня, такой прыгучей в эту ночь, и моего Сашки – рекомендую, особенно к мясу (раздирать руками и обсасывать косточки) – это допить пузатую, как монах, бутылочку из папских подвалов. Густое, крепкое и терпкое, мужское Эглийер, созревшее под французским солнцем на берегах Роны. С этим шутки плохи, оно сушит глотку и требует еще: жидкости, сыра, мяса. Так и видится сквозь зелень этой бутылки толстое брюхо и красная рожа, а дальше – восьмигранники библиотеки, бочка крови, Аристотель, яд и гнедой жеребец по имени, конечно же (элементарно, Адсон!) Гнедко.
Мы ее допьем! – сказал Саша. Да, чтоб глаза не мозолила! – сказала я. Так что теперь у нас есть повод попробовать что-нибудь еще.
И все-таки – почему между винами и книгами такая крепкая связь? Когда они обручились? Может быть, потому что погреба похожи на библиотеки? Или наоборот. Спокойной ночи.

Что кислица — травой трава

Письма друзьям! Лучшее, из всего, что писала. И в какой еще жанр мне сунуть вот этот вот невыносимо жаркий вечер, гору в дымке, старую золотую развесистую яблоню, коровник без коровы.
Вот еще хочется в Париж. И мы считаем наши денежки и думаем, что нам делать – благоразумно привезти их в Москву или увидеть Нотр-Дам и все остальное, что обещает карта. Кажется, благоразумие полетит коту под хвост.
Я купила Римские каникулы и Девушку с жемчужной сережкой на двд. Как его написать по-русски? Второй фильм – мечта о Вермеере, а для меня повод торопить осень, потому что уже готов подрамник, и картон, и краски – все, чтобы опять уйти на пару месяцев из современности (фу, какой пафос!) и скопировать Девушку с письмом (голубую).
Вот еще одно винное ощущение: бутылка со смешной этикеткой (в частности, лев, демонстративно отвернувшийся от двух уток на соседнем поле герба) и смешным именем Бюзе. Решающим фактором для ее покупки была не только цена (о, благословенный край, где литр весьма хорошего можно купить за полтора евро, я пролью скупую и трезвую слезу по тебе в далеком, холодном и чужом краю) – так вот – бутылка-то с родины Д'Артаньяна! Ах, мое отрочество, по тебе тоже можно пролить слезу, но более насыщенную. Конечно, круче всех Атос, но за мушкетера, отсутствующего в названии, тоже можно выпить. С безе Бюзе не сочетается, а с Бизе наоборот. Люблю переложенную для фортепьяно Кармен, хоть она уже и затасканная баба. А Бюзе, оно, знаешь ли, не очень круглое, но в то же время и не плоское
Короче, фруктовых и цветочных нюансов с этикетки я не почувствовала, вместо них были нюансы грибов, бактерий (ах, вы мои малютки!), подвалов. Все, хэппиэнд.












А рислинг — пыльный термин

Эти выходные мы провели на улицах Женевы с акварелью. И своим присутствием привлекали (и развлекали) туристов, которые думали, что раз рисуют, то надо и фотографировать.
Вчера разразилась неистовая гроза с ураганом и градом, я то и дело выскакивала фотографировать происходящее. Надеюсь, что-нибудь получится, кроме смазанной серой водяной каши. И что фотоаппарат не угроблен. А у дерева напротив отломило ветром большую ветку, так что оно осталось в прежнем виде только на наших акварелях.
А Пушкин-то был прав насчет степенности бордо! После него другое вино с берегов Роны кажется легкомысленным.
А на следующей неделе – ах! – мы поедем в Париж! Во всяком случае, билеты в Лувр уже купили, так что придется ехать.
Вообще-то, - подумалось мне на солнцепеке в автобусе № 9, - хорошо было бы быть талантливым человеком, и не путаться в зарослях слов и мыслей и написать книгу, с таким теплым корешком (как бывает у дорогих шоколадок, но потолще), с обложкой из картона, и с белыми листами из бумаги, и с черными круглыми буквами из типографской краски; с посвящением друзьям, а также эпиграфом и эпилогом, которые не перепутались и каждый занял свое место. Картинки и разговоры, конечно. И хорошо бы – мечтается дальше – чтобы Женева была как будто Харьков: это значит, что Серега, живет где-то недалеко, например, в однообразном Meiryn, и сетует на то, что Женева слишком легкомысленна и многостильна, и хотел бы переехать в Париж или Лондон. И это значит, что Юлька с Викторией живут где-то в районе Jardin Botanique (вроде бы и центр, но все равно туда пилить час с пересадкой), и из их зашумевшего гостями дома можно вынести свою нетрезвую голову в свежую ночь, пойти по широкой улице, добраться до светлых и бессонных, до набережной, скамеек с глухими ко всему миру поцелуями, и машин, и разговоров. А вот на этой улице – нет, в Женеве такой нет, и нет нигде на свете, кроме Харькова – на этой стоит молочный киоск на углу, потом зеленый дом и винный подвал напротив, потом уютное окно с красными бархатными шторами высоко в круглой башне (пусть по близорукости и воображению будет бархат, и лампа с абажуром, и запах шоколада внутри), затем перекресток, и тут на вас обрушивается ливень из другого воспоминания и все утопает, потом по деревянным мосткам вечной стройки и можно поднять голову к девяти окнам. В каждой по музе, и у каждой в руках бутылка портвейна. Вот и все, музейные тапочки долой, мы пришли.
Над моей горой уже ночь. Завтра август – лето уходит, оно было здоровское!

Утром стучал дождь и каркала ворона.
Дождь и сейчас идет. Тучи подошли совсем близко к городу и закрыли гору. Ее как будто нет. Вот газон, вот старая яблоня, у которой во время недавней бури отломило большую ветку; старый пустой коровник, за ним маленькая улица, а дальше светлая пустота, серое небо снизу доверху.
Сегодня прилетали четыре воробья. Один большой (воробей-папа или воробей-мама) кормил крошками своего птенца.
Басё странствует через страницу.


2004-2005