Подстрочник против перевода

...и та, которую я взял к реке, думая что она — девушка, но у нее был муж. Это была ночь на Сантьяго и почти по <взаимному> согласию. Погасили фонари И включили сверчков. На последних перекрестках Тронул ее спящие груди, И они мне быстро открылись, Подобные соцветиям гиацинтов. Крахмал ее нижней юбки, как он звучал мне — слышал как будто кусок шелка разрываемый десятью ножами. Без серебристого света на своих бокалах Высились деревья, И на расстоянии горизонта собаки Лаяли очень далеко от реки. Миновав ежевику, Тростники и боярышник, Под ее пышными волосами Сделал углубление в <речном> наносе. Я снял свой галстук. Она сняла свой наряд. Я — свой ремень с револьвером. Она свои четыре корсажа. Ни лепестки туберозы, ни перламутр Не имеют такой нежной кожи, И хрусталь под луной Не превзойдет это сияние. Ее бедра бегут от меня Как удивленные рыбы, Наполовину полные жаром, Наполовину полные холодом. Этой ночью я мчался По лучшей из дорог, Верхом на перламутровом жеребенке <женского рода> Без узды и без стремян. Не хочу рассказать, потому что <я> мужчина, То, что она мне говорила. Свет понимания Меня заставляет быть сдержанным. Перепачканную поцелуями и песком, Я отнес ее в реку. Под ветерком шелестели Плоские листья ирисов. Я вел себя так как тот кто я есть. Как прирожденный цыган. Я подарил ей корзинку для рукоделия Из тонкой соломки, И не захотел влюбиться Потому что, имея мужа, Мне сказала, что она девушка, Когда ее взял к реке.

...И в полночь на край долины увел я жену чужую, а думал — она невинна. То было ночью Сант-Яго — и, словно сговору рады, в округе огни погасли и замерцали цикады. Я сонных грудей коснулся, последний проулок минув, и жарко они раскрылись кистями ночных жасминов. А юбки, шурша крахмалом, в ушах у меня дрожали, как шелковая завеса, раскромсанная ножами. Врастая в безлунный сумрак, ворчали деревья глухо, и дальним собачьим лаем за нами гналась округа. За голубой ежевикой у тростникового плеса я в белый песок впечатал ее смоляные косы. Я сдернул шелковый галстук. Она наряд разбросала. Я снял ремень с кобурою, она — четыре корсажа. Ее жасминная кожа светилась жемчугом теплым, нежнее лунного света, когда скользит он по стеклам. А бедра ее метались, как пойманные форели, то лунным холодом стыли, то белым огнем горели. И лучшей в мире дорогой до первой утренней птицы меня этой ночью мчала атласная кобылица... Тому, кто слывет мужчиной, нескромничать не пристало. И я повторять не стану слова, что она шептала. В песчинках и поцелуях она ушла на рассвете. Кинжалы трефовых лилий вдогонку рубили ветер. Я вел себя так, как должно, цыган до смертного часа. Я дал ей ларец на память и больше не стал встречаться, запомнив обман той ночи в туманах речной долины — она ведь была замужней, а мне клялась, что невинна.

Дополнительная деталь — ночь на Сантьяго – это вечер 25 июля, день св. Иакова (Яго) у католиков, и по традиции — день летней ярмарки. Там, на ярмарке, они и встретились – гордый цыган и вышедшая погулять в прикиде из четырех корсажей замужняя женщина.
Где цыган соломенную корзинку для белошвейки взял, о том Лорка не сказал и не намекнул.

https://volk.livejournal.com/1282859.html