НАЧАЛО. 1790-е

      С прусским упрямством и явным опозданием наша почтовая карета продвигалась к Бялле — пограничному торговому городу. Бялле дозволялось четвре ярмарки в год - это немало.

     — Мейстер Балтус, —весело обратился ко мне Лукас, — а ведь от нас сплошная польза старику Фрицу.

      — Опять именуешь государя недостойно? Оштрафуют - вычту из жалования. Я рисую чертей, — ответил я. — Могу нарисовать так, что дети месяц спать не будут. Но настолько ли они мерзкие, чтоб младую деву, навсегда, отвратить бы от греха? Увы мне.

      — Судя по тому, сколько приходится колесить, в чертях вам равных нет.

      — А ты везде найдёшь подруг, чтобы сеять жизнь вокруг.

       — Разве Богу угодно, чтобы земля пустовала? Я и в кавалерии кавалерствовал, не щадя живота и что там к нему прилагается. Но с вами вольготнее, Мейстер. Ради богоугодного дела готов растирать краски. И что с того, что палаш и шалаш - кистей и красок знатней?

Лука фон Кюссенбах с гусарским цинизмом пожал плечами. Сидящая напротив, меж двух вобл-компаньонш, бюргерша не выдержала:

       — Ловко устроился — сделал, и ускакал? А бедняжке расхлёбывай? Вешать бы таких!

       — Если бы Господу это не было надобно, зачем даровать столько удовольствия? — невозмутимо ответил Лукас. -В Пруссии каждый ребёнок — пушка, нацеленная на врага. Взгляни на эти пустоши, красавица! Если я не приложу усилий, через двадцать лет под Кунерсдорфом опять некому держать каре. Не Ваша непорочность его удержит.

       — Вас, сударь, посреди Писских болот ссадить, со всеми ящиками! В них, кроме грехов, и быть-то ничего не может

        -- Это мои ящики, фрау, —буркнул я . — Природа его — красться. Потому и прозвище Лухс*. Было б древо, он бы уже прыгнул

       —  А я-то думаю, отчего заповедей не чтит. А животина грамоте не обучена!

        —Детей не любите? Этих ангелочков?— возмутился Лукас.

       -- Дай своих подкину? - засмеялась бюргерша. - Не всех — лишь пяток?

       -  Не верю! - вскричал бывший гусар. - Такая фигура, такая фигура! Это же Рубенс! Йорданс! Ну какой же тут пяток? Гляньте, мейстер — вы знаток!

И обеими руками сжал её стан. Компаньонки принялись лупить по моему слуге веерами, а бюргерша взвизгнула, вытащила из-под ног своих тяжелую деревянную коробку, и поставила на колени - перекрывая возможности развития наступления.

Громовой удар кулаком по крыше заставил компаньонш втянуть головы в плечи. Из облака дегтярного дыма донесся хриплый бас Гердта, нашего «постильона»:

       - Молчать, во имя всех чертей и Обер-пост-директора! - возница обернулся. Его рыжий мундир в сумерках казался кровавым. — Герр офицер, а ну уберите от неё грабли, а то и правда я высажу в самую топь. Здесь места такие, что даже волки молятся перед тем, как выть. Ясно?

Спокойствие было восстановлено, но с Лукасом это ненадолго. И вот началось:

      – Что в такой прелестной коробочке? - вкрадчиво начал Лукас.

      - Смерть твоя, паскудник, - сказала одна из компаньонш.

И вдруг лицо гусара перекосилось

          — Что это? - он тыкал пальцем окошко. - Эй! Постильон! Что там?

       - Развалины, - ответил тот. - Орденская кирха, перед самой Бяллой.       

      — Что я, развалин не видел? Кто в них?

      - Обстись, что там моет быть? - но всё же постильон притормозил.

Тут заметили светлую струйку дыма. Определённо доносились звуки музыки — кто-то выпиливал залихватскую мелодию. И смех. Женский.

       -Надо проверить, - заявил Лукас, обнажая шпагу и открывая дверь.

Оправдывая своё прозвище, красться он умел. А сданный бандит — ощутимая горсть монет. Даже в здешних местах, славящихся скупостью.

Но минуты летели, а Лукас дер Кюссенбах не возвращался. Всё также смеялись. К флейте присоединилась скрипка, гогот крепчал. Ни выстрелов, ни звона шпаг.

-Господин, едем — или идите за ним, - прохрипел возница.

*Лухс - рысь (нем.)