После десятков вздорных па под ручку с девицами со вздернутыми носиками (ничего не подозревавшими о скромности его портмоне и происхождения) он пришел в себя, затем зарулил к себе - в каюту предпоследнего класса с одним-единственным (и неповторимым в своей непочтенной старости) потрепанным абажуром. И было не совсем ясно - кто больше бился: он в истерике, раскидывая бумажные салфетки, или истерика в нем, дергая за сосудики и слезные канальцы. Было катастрофически тяжело создавать иллюзию успешности, отдавая в своей собственной разумной канцелярии отчет о том, что художества его худы ровно настолько, насколько требуют штопки карманы.
Истина, безучастно несчастная, сидела, ссутулившись, опираясь локтем о колено, за стенкой.

В холле трясущийся в похоти монах в пропитанной спиртом рясе, забыв всякий стыд и, видимо, неплохо вспомнивший срам, приставал к стройненькой, как амфора, дочке торговца античными вазами и прочими полыми емкостями.
Вечер близился к своему алогичному завершению, гости были достаточно расслаблены, чтобы додуматься не покидать движущийся лимонный агрегат из рудных агломератов.

Детской сказки не выйдет.