У него были причины жить. Он помнил про них. Он понимал, что если эти причины уйдут из его воспаленного мыслями разума, то не останется в нем ровным счетом ничего. И те мелочные мыслишки насчет, где бы поесть, как бы поспать, они перестанут донимать его, но без них, то и теряется основная линия поведения его. А причины жить есть всегда, главное о них не забыть. А он забывал. Серые стены ванной до сих пор хранят следы его ногтей, когда он барахтался в пенной воде, изламывая себе руки, старался вынырнуть из нахлынувшего на него водоворота отчаяния. Он царапал водоэмульсионную краску сдирая ее, ломая ногти , но выбраться не получилось и отчаявшись он просто лежал на дне пуская пузыри и чувствовал как щиплет глаза, толи от мыла, а толи от соли просочившегося отчаяния. Вода ушла, слава богу, он выдернул шнурок из лески с привязанной к ней широким узлом пробкой. Та плавала у глаз, катаясь по волнам, и дыхание вернулось. И пена ушла, оставив гладкий, как яичная скорлупа, голый, подернутый желтой ржавчиной бок его пузатой ванны. Он лежал на боку, а сверху хлестал крупными каплями душ, то не милосердно горячий, до такой степени что кожа кажется шла волдырями и от самого жара вода теряла свою ярость становилась холодной, то холодной на самом деле, такой что аж до ломоты в зубах. И он начинал свиваться в клубок, поджимая колени к подбородку. Понимая, что он умрет, если не сейчас-то минутой позже, но обязательно умрет. Но, память возвращалась и появлялась маленькая цель. Такая ничтожная, что даже до смеха. Вот тогда-то он и начинал смеяться, долго раскатисто, заливно. Как будто услышал самый смешной в мире анекдот. Лежал на дне а тело тряслось от хохота и голова безвольно билась ухом о гладкую но немилосердно твердую поверхность. А душ тек по телу и шелестом своим напоминал осень, что смотрела в зализанные окна и не находила того кто обычно любовался ее красотой. Она ходила так под окнами, и шаги ее сливались с цокотом секунд больших старинных часов. И почему-то ей становилось по-настоящему одиноко. Так же. Или почти так же, как ему. А потом свет мерк, и они ложились спать. Он в обнимку со своей осенью там, в ванной, под шум комнатного дождя и она на стеклах его квартиры, в последнем луче заходящего солнца. Медленно таяла, уступая свое место ночной прохладе. Он не любил ее, он просто ей любовался, и цель его была в этом созерцании. Он понимал, что видит мир по-другому, не так как они. И эта мысль его грела. Грела даже в те минуты, когда дождь становился по настоящему невыносимо холодным.