• Авторизация


Офигеть! 05-08-2006 12:56 к комментариям - к полной версии - понравилось!

Это цитата сообщения Толстохомский Оригинальное сообщение

Михайло Илларионович был наглядным опровержением всей возвышенности такого рода и несовместим ни с какими постановками на эту тему. Три-четыре сменные походные любовницы, которых он любил выставлять напоказ, никак не могли быть списаны на руссоистское влечение души к единственной избраннице поверх социальных условностей; природа этих связей была слишком очевидна, и, что хуже, Михайло Илларионович не только не стеснялся ее, а явно находил чем-то самоочевидно и естественно благим, и словно приглашал окружающих порадоваться на то, в какой мере он подобной благодатью наделен. Все это не мешало ему всю жизнь жить с собственной женой, Екатериной Ильиничной, душа в душу (первая их дочь, кстати, родилась за 15 месяцев до свадьбы - и ничего), иметь с ней и дружбу, и доверенность и подписываться в письмах к ней - совершенно правдиво - «верный друг Михайло» или «друг по гроб Михаил». Екатерина Ильинична была, разумеется, о всех прочих сторонах его жизни прекрасно осведомлена, тем более, что он и сам мог в качестве совершенно проходного пассажа вставить в письмо к ней, говоря о себе от лица фортуны как воплощения женственности, такие красноречивые слова (письмо от 30 октября 1812 года): «вот старик, который всегда обожал наш пол, боготворит его и сейчас... всегда любил угождать женщинам». И точно: в это самое время фельдмаршал возил с собой двух конкубин, переодетых казачками. Один из участников событий вспоминал, что Беннигсен в тарутинскую осень 1812 г. послал Александру «донос на Кутузова в том, что тот оставляет армию в бездействии и лишь предается неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака. Беннигсен ошибался: женщин было две». Одну из них - или какую-то третью, отдельную? - видал другой русский офицер между Царевым-Займищем и Бородином, где, по его словам, с Кутузовым «ехала девка его в казацком платье». Старый ген. Кнорринг, покоритель Финляндии в 18098 г., говорил по этому поводу о Кутузове в 12-м: «Он возит с собой переодетую в казацкое платье любовницу. Румянцев возил по четыре; это – не наше дело». При всем этом Екат. Ильинична за мужа была горой, относилась к нему с великой любовью и уважением (как и он к ней, за тем исключением, что она преклонялась перед его умом, а он все-таки снисходительно считал ее, по-видимому, женщиной ума не самого дальнего) и в своей обширной корреспонденции с большим искусством превозносила Кутузова и чернила его завистников, критиков и недоброжелателей.

.....................
Да, конечно, Кнорринг не зря поминал Румянцева. Румянцеву в армию жена его прислала как-то раз подарки для его любовницы; Румянцев, растрогавшись, ходил по лагерю, рассказывал эту историю и прибавлял что-то вроде: «Эх, кабы знал я, кто у нее любовник, то и я непременно бы сей же час послал ему взамен подарки не хуже, видя такую доброту ее!» То были времена, когда Ал. Карамышев, убеждая свою воспитанную в экзальтированном благочестии жену оставить глупости, завести, коли захочет, при случае любовника, который будет ей по сердцу, и не огорчаться из-за его многочисленных похождений, объяснял ей, что они в супружестве останутся первыми друзьями навеки, а все прочее лишь «удовольствие натуральное». Михайло Илларионович всю жизнь, как видно, придерживался именно этой позиции (уже в феврале 1813 Михайловский-Данилевскпий во время бала в Калише застал его в комнате, весьма удаленной от танцевальной залы, «привязывавшим ленты у башмаков прекрасной шестнадцатилетней польки Маячевской»).

.......................
К этому следует добавить, что император всю жизнь был образцовым трусом и испытывал по этому поводу невероятные, хорошо скрываемые комплексы, которые (как и способ их компенсации) отлично видны из того же письма к Екатерине Павловне, написавшей ему осенью 12-го года, что теперь его обвиняют уже в потере личной чести... На это Александр ответил: «Я перехожу теперь к пункту, который ближе всего до меня касается: к моей личной чести... Я не могу думать, что в вашем письме ставится вопрос о той личной храбрости, которую имеет каждый солдат и которой я не придаю никакой цены. Впрочем, если уж я должен иметь унижение останавливаться на этом предмете, я вам сказал бы, что гренадеры Малороссийского и Киевского полков могли бы удостоверить, что я умею держаться под огнем так же спокойно, как и всякий другой. Но, еще раз, я не думаю, что в вашем письме идет речь об этой /«личной»/ храбрости, и я предполагаю, что Вы хотели говорить о храбрости моральной - о единственной, которой в выдающихся положениях можно придавать какую-либо цену».

.....................................
Гренадеры (речь идет о гренадерах Аустерлица) ничего подтвердить не могли, потому что император довольно быстро убежал с поля боя, выйдя из их круга наблюдения. Лица, более близкие в тот день к Александра, могли бы подтвердить разве что то, что император при Аустерлице рыдал, спасаясь бегством, от страха и чувства унижения (проигрывать или терпеть удары без внутренней истерики и слез он не умел никогда, а часто это прорывалось наружу и перед окружающими), а к вечеру того же дня разболелся на нервной почве ознобом и поносом (лейб-медик Виллье пробовал достать для излечения этих недугов глинтвейна у союзного австрийского императора, но тот спал, а его гофмаршал Ламберти наотрез отказался и будить своего государя, и выдавать без его ведома русскому царю хотя бы бутылку вина. Вино добыли в итоге у казаков). Правда, при начале бегства император кричал бегущим вместе с ним солдатам: «Стой! Я с вами! Я подвергаюсь той же опасности!» – но направления движения при том не переменял (как и его слушатели); не это ли было тем самым фактом, памятным гренадерам, на который император ссылался в письме вел. кн. Екатерине? Да – по воспоминанию лейб-гусара, охранявшего императора, бегство его в тот день кончилось тем, что Александр «слез с лошади, сел под дерево и горько плакал».

...........................................
За что свалилась эта опала на человека, которого еще год назад Александр облек таким доверием? Неизвестно. Но, думается, если Мих. Илларионович в качестве губернатора начал шутить с императором в своем излюбленном стиле, других объяснений и не нужно. Сперанский вылетел в 1812 году с эмпиреев вовсе не потому, что «реакционное дворянство» того требовало, а потому, что императору были вручены письма Сперанского, в которых тот презрительно отзывался об Александре, высмеивая предпринятую тем инспекцию западных укреплений, причем употребил в адрес Александра каламбур «наш Вобан, наш во блан» (Вобан – знаменитый французский строитель крепостей, а «во блан» – по-французски «телок», дословно «белый бычок», «белый теленок»). В других пассажах Сперанский еще резче писал об Александре как о безответственном, тщеславном и бездельном человеке, прикладывая к нему сатирические клички, заимствованные у Вольтера. Александр, прочитав эти письма, рыдал от ярости и горя и вопил, что расстреляет Сперанского. Разумееется, это не помешало самому Александру, поуспокоившись, с прискорбием конфиденциально осведомлять разных лиц, что он был вынужден пожертвовать Сперанским общественному мнению – так все-таки выходило изящнее.
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Офигеть! | crazymama - Пока я падаю, я всё-таки лечу | Лента друзей crazymama / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»