Ещё немного Бюллербю
26-11-2006 05:38
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Однажды пастор из Большой деревни устроил праздник в честь своего дня рождения и пригласил на него всех жителей Бюллербю. Кроме детей, конечно. Только взрослых. И дедушку. Тетя Лизи очень расстроилась. Она думала, что не сможет поехать изза Черстин. Ведь Черстин всего полтора года, и ее еще нельзя оставлять одну. Но мы с Анной сказали, что охотно понянчим Черстин, потому что решили стать нянями, и чем раньше мы начнем упражняться, тем лучше.
— А вам обязательно упражняться на моей сестре? — недовольно спросил Улле.
Он и сам был бы не прочь понянчиться с Черстин, но ему в тот день предстояло доить коров и кормить кур и свиней.
Тетя Лизи, конечно, обрадовалась, а мы еще больше. Я ущипнула Анну за руку и сказала:
— Как хорошо, правда?
А Анна ущипнула меня и сказала:
— Скорей бы они уехали!
Но взрослые копаются очень долго, когда надо ехать в гости. Все, кроме дедушки. Дедушка был готов уже в шесть утра, хотя они собирались выехать не раньше десяти. Дедушка надел свой черный костюм и красивую рубашку. И как только дядя Эрик запряг лошадь, дедушка сел в коляску, хотя тетя Грета еще надевала свое самое нарядное платье.
— Дедушка, ты любишь ездить в гости? — спросила Анна.
Дедушка ответил, что любит, но мне показалось, что не очень, так как он вздохнул и добавил:
— Охохо! Чтото уж очень часто приходится ездить в гости!
Тогда дядя Эрик сказал, что последний раз дедушка ездил в гости пять лет тому назад, ему грех жаловаться.
Наконец папа, дядя Эрик и дядя Нильс тронули лошадей и взрослые уехали.
Тетя Лизи сказала, что чем дольше мы будем гулять с Черстин, тем лучше она будет себя вести. В полдень мы накормим ее обедом, который надо всего лишь разогреть, а потом уложим спать.
— Ой, как интересно! — воскликнула Анна.
— Да, — сказала я. — Я решила, что стану няней, когда вырасту, это уже точно!
— Я тоже, — сказала Анна. — Ведь ухаживать за детьми очень просто. Если говорить с ними спокойно и ласково, они будут тебя слушаться. Я читала в газете.
— Само собой разумеется, что с детьми надо говорить спокойно и ласково, — согласилась я.
— Я читала, что есть люди, которые кричат на детей. Но тогда дети становятся непослушными, — сказала Анна.
— Кто же станет кричать на такую крошку? — сказала я и пощекотала Черстин за пятку.
Черстин сидела на одеяле, разостланном на траве, и смеялась. Она очень хорошенькая. У нее выпуклый лобик и голубые глазки. И уже восемь зубов — четыре сверху и четыре снизу. Они похожи на рисовые зернышки. Говорить Черстин еще не умеет. Она говорит только «Эй! Эй!». Но, может быть, каждый раз это означает чтонибудь другое, мы не знаем.
У Черстин есть коляска, на которой ее катают. Анна предложила:
— Давай ее покатаем!
Я согласилась.
— Идем, моя деточка, идем, моя Черстин, — сказала Анна и стала сажать Черстин в коляску. — Черстин поедет гулять!
Анна говорила очень спокойно и ласково, как и следует разговаривать с маленькими детьми.
— Садись, вот так тебе будет хорошо!
Но Черстин не захотела садиться. Ей хотелось стоять, она прыгала и говорила: «Эй! Эй!» Мы испугались, что она упадет.
— Помоему, ее надо привязать, — сказала я.
Мы взяли толстую веревку и привязали Черстин к коляске. Когда Черстин обнаружила, что не может встать, она заревела на всю округу. Из хлева примчался Улле.
— Что вы делаете? Зачем вы ее бьете? — закричал он.
— Ты с ума сошел! Никто ее не бьет! — сказала я. — Если хочешь знать, мы разговариваем с ней спокойно и ласково.
— Смотрите у меня! — пригрозил Улле. — Пусть делает что хочет, тогда она не будет плакать.
Конечно, Улле лучше знал, как надо обращаться с Черстин. Всетаки это была его сестренка. Поэтому мы разрешили ей стоять. Я тащила коляску, а Анна бежала рядом и поддерживала Черстин, чтобы она не упала. Так мы доехали до канавы. Черстин увидела канаву и вылезла из коляски.
— Подожди, давай посмотрим, что она хочет, — сказала Анна.
И мы стали смотреть. Почемуто считается, будто маленькие дети не умеет быстро бегать. Это ошибка. Маленький ребенок, если захочет, может бежать быстрее зайца. По крайней мере, наша Черстин. Мы и глазом не успели моргнуть, как она оказалась возле канавы. Там она споткнулась и упала головой в воду. И хотя Улле сказал нам, чтобы мы разрешали Черстин делать все, что угодно, даже лежать в канаве, мы ее оттуда вытащили. Она была вся мокрая, громко плакала и сердито смотрела на нас, точно мы были виноваты, что она свалилась в канаву. Но мы попрежнему разговаривали с ней спокойно и ласково, посадили ее в коляску и повезли домой переодеваться. Она громко плакала. Улле ужасно рассердился, когда увидел мокрую Черстин.
— Что вы с ней сделали?! — заорал он. — Вы хотели ее утопить?
Тогда Анна сказала, что он должен быть терпеливым и разговаривать с нами спокойно и ласково, потому мы тоже еще дети, хотя и большие.
А Черстин подошла к Улле, обхватила его ноги и рыдала так безутешно, будто мы с Анной и вправду хотели ее утопить.
Улле помог нам найти для Черстин чистое платьице и снова убежал в хлев.
— Посадите ее сначала на горшок, а потом переоденьте, — сказал он перед уходом.
Хотела бы я знать, попробовал ли он сам хоть раз посадить Черстин на горшок. Было бы интересно посмотреть, как это у него получится. Мы с Анной старались изо всех сил, но у нас ничего не получилось. Черстин сделалась негнущаяся, как палка, и орала во все горло.
— Вот глупый ребенок! — воскликнула я, но тут же вспомнила, что так нельзя разговаривать с маленькими детьми.
Поскольку нам не удалось посадить Черстин на горшок, мы начали ее переодевать. Я держала ее на руках, а Анна натягивала на нее сухое белье. Черстин извивалась, как угорь, и громко плакала. На это у нас ушло полчаса. После переодевания мы с Анной сели отдохнуть. Пока мы отдыхали, Черстин перестала плакать, залезла под кухонный стол и пустила там лужу. Потом она вылезла оттуда и сдернула со стола клеенку с чашками. Чашки, конечно, разбились.
— Противная девчонка! — сказала Анна как можно спокойней и ласковей.
Она вытерла лужу и собрала осколки, а я сняла с Черстин мокрые штанишки. Пока я искала чистые штанишки, Черстин убежала на улицу. Мы догнали ее возле хлева. Улле высунул голову и закричал:
— Вы что спятили? Почему вы позволяете ей ходить без штанов?
— А мы и не позволяем! — ответила Анна. — Если хочешь знать, она у нас разрешения не спрашивала.
Мы втащили Черстин в дом и надели на нее сухие штанишки, несмотря на то, что она все время извивалась и орала.
— Пожалуйста... будь... паинькой... — говорила Анна почти спокойно и ласково.
Мы надели на Черстин самое нарядное платьице, потому что другого не нашли. Оно было очень хорошенькое, со складочками и оборочками.
— Смотри не запачкай платьице! — сказала я Черстин, хотя она явно не понимала, что ей говорят.
Она тут же подбежала к печке и выпачкалась в золе. Мы отряхнули золу, но платье стало уже не таким белым. Черстин очень смеялась, пока мы ее чистили. Она думала, что мы с ней играем.
— Двенадцать часов! — вдруг сказала Анна. — Пора ее кормить.
Мы разогрели шпинат, который стоял в кастрюльке на плите, потом я посадила Черстин на колени, и Анна начала ее кормить. Черстин сама широкошироко раскрывала рот. Анна сказала:
— А всетаки она очень хорошая девочка!
В ответ на это Черстин так толкнула ложку, что шпинат полетел мне прямо в глаза. Анна от смеха чуть не выронила тарелку. Я даже немного обиделась на нее. Черстин тоже смеялась, хотя она, конечно, не понимала над чем смеется Анна. Онато считала, что так и надо, чтобы шпинат попадал людям в глаза.
Когда Черстин наелась, она стиснула зубы и стала отталкивать ложку. Остатки шпината вылились ей на платье. Потом она пила компот. Теперь нарядное платьице Черстин было не узнать — из белого оно стало пестрым.
— Как хорошо, что после обеда она будет спать! — сказала Анна.
— Да, очень, — вздохнула я.
С большим трудом мы снова раздели Черстин и натянули на нее ночную рубашечку. На это ушли наши последние силы.
— Если кому и нужно сейчас поспать, так это нам, — сказала я Анне.
Мы уложили Черстин в кроватку, которая стояла в комнате рядом с кухней, и вышли, притворив за собой дверь. Черстин начала плакать. Сперва мы делали вид, что ничего не слышим, но она плакала все громче и громче. Наконец Анна просунула голову в дверь и крикнула:
— Сейчас же замолчи, противная девчонка!
Всем известно, что с детьми надо говорить спокойно и ласково, но иногда это не получается. Хотя, конечно, газеты правы — дети становятся несносными, если на них кричат. Во всяком случае, наша Черстин. Она просто зашлась от визга. Мы побежали к ней. Она обрадовалась и стала прыгать в кроватке.
Мы снова уложили ее и попытались завернуть в одеяло. Черстин мигом его скинула. Когда она скинула одеяло в десятый раз, мы перестали ее заворачивать, а сказали спокойно и ласково:
— Надо спать, Черстин! — и вышли из комнаты.
Черстин завопила благим матом.
— Пусть себе кричит, — сказала Анна. — Я больше не пойду к ней.
Мы сели за кухонный стол и попытались разговаривать. Но у нас ничего не получилось, потому что Черстин кричала все громче и громче. От ее крика нас прошибал холодный пот. Иногда она на несколько секунд замолкала, словно собиралась с силами.
— Может, у нее чтонибудь болит? — испугалась я.
— Наверно, у нее болит живот! — сказала Анна. — Вдруг это аппендицит?
Мы опять побежали к Черстин. Она стояла в кроватке, и глаза у нее были полна слез. Увидев нас, она запрыгала и засмеялась.
— Ничего у нее не болит! — сердито сказала Анна. — Ни живот, ни голова! Идем!
Мы закрыли дверь, уселись за стол, и от крика Черстин нас снова начал прошибать холодный пот. Но неожиданно в комнате Черстин воцарилась тишина.
— Ой, как хорошо! — сказала я. — Наконецто она уснула.
Мы вытащили лото и стали играть
— Детей нужно всегда держать в постели, хоть будешь знать, где они, — сказала Анна.
В ту же минуту мы услышали какието подозрительные звуки.
— Ну, это уж слишком! — воскликнула я. — Неужели она еще не спит?
Мы подкрались к двери и заглянули в замочную скважину. Кроватку мы увидели, но Черстин в ней не было. Мы влетели в комнату.
Угадайте, где мы нашли Черстин? Она сидела в камине, который был недавно вычищен и побелен. Но после того как в него забралась Черстин, он был уже не белый, а черный. В руках у нее была банка с гуталином. Черстин вымазалась гуталином с головы до ног. Волосы, лицо, руки и ноги у нее были черные, как у негра. Наверно, дядя Нильс забыл перед отъездом закрыть банку.
— А что пишут в газетах, бить детей можно? — спросила я.
— Не помню, — ответила Анна. — Мне уже наплевать, как надо обращаться с детьми.
Черстин вылезла из камина, подошла к нам и хотела погладить Анну. Анна заорала во все горло:
— Не смей меня трогать, негодница!
Но Черстин не желала слушаться. Она стала хватать Анну руками. И хотя Анна пыталась увернуться, лицо у нее оказалось всетаки оказалось в гуталине. Я засмеялась так же, как смеялась Анна, когда мне в глаза попал шпинат.
— Тетя Лизи подумает, что мы променяли Черстин на негритенка, — сказала я, вдоволь насмеявшись.
Мы не знали, как лучше смыть гуталин с Черстин, и решили спросить у Бритты. Так как Анна все равно уже была грязная, она осталась с Черстин, а я побежала к Бритте, которая была простужена и лежала в постели. Когда я рассказала Бритте, что случилось, она сказала:
— Ду и дяди!
Она хотела сказать «Ну и няни!», но изза насморка у нее получилось «Ду и дяди!». Потом Бритта отвернулась к стене и сказала, что она больна и не обязана знать, как смывают гуталин.
Тем временем Улле пришел из хлева и страшно разозлился, когда увидел черную Черстин.
— Вы что, с ума сошли? — закричал он. — Зачем вы ее выкрасили в черный цвет?
Мы пытались ему объяснить, что мы ее не красили, он нас и слушать не хотел. Он сказал, что нужно издать закон, который запрещал бы таким, как мы, ухаживать за детьми. И еще он сказал, чтобы впредь мы упражнялись на какомнибудь другом ребенке.
Но всетаки мы втроем согрели котел воды и вынесли его на лужайку. Потом мы вывели туда Черстин. От ее ножек на полу остались маленькие черные следы. Мы посадили Черстин в лохань и намылили ее с головы до ног. И мыло, конечно, попало ей в глаза. Тут же Черстин завизжала так, что даже Лассе и Боссе прибежали узнать, не режем ли мы поросенка.
— Нет, — сказал Улле. — Это Лизи с Анной упражняются на нашей Черстин.
Добела Черстин так и не отмылась. Когда мы ее вытерли, она была вся серенькая. Но ей было весело. Серая Черстин бегала по лужайке, кричала «Эй! Эй!» и смеялась так, что были видны все ее зубкирисинки. А Улле с умилением смотрел на нее.
Мы решили, что со временем гуталин сотрется с Черстин и она снова станет розовой. Но Лассе сказал, что это будет только к зиме.
После купания Улле сам уложил Черстин спать. Представьте себе, она даже не пискнула, а засунула палец в рот и тут же уснула.
— Учитесь, как надо обращаться с детьми! — гордо сказал Улле и ушел кормить поросят.
А мы с Анной сели на крылечко отдохнуть.
— Бедная тетя Лизи, ведь она каждый день так мучается, — сказала я.
— А помоему, в газетах пишут неправду, — сказала Анна. — Маленьким детям безразлично, как с ними разговаривают. Они все равно делают что хотят.
Мы помолчали.
— Анна, а ты станешь няней, когда вырастешь? — спросила я.
— Может быть, — ответила Анна, подумав, потом посмотрела на крышу сеновала и добавила: — Но это еще не точно.
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote