Седьмое августа, Женева почти уснула. Маленькое кафе на старой площади. Год примерно 1904. За одним столиком Гусев, Ленин, Воровский и меньшевик Валентинов.
Стынет кофе. На выпечку денег жаль, да и не до булок им (взяли только одну, московскую плюшку) - говорят о главном.
- Неужели вам, Владимир Ильич, не видна мелкая, дрянная поддёвка книжки Чернышевского? Все эти убогие бесполые существа вроде Веры Павловны, сны, граничащие с утопией, рахметовская гиль...
- Врёте, тов. Валентинов. И сами не верите своим вракам. Чернышевского сам Маркс назвал своим первым учеником.
Ленин ведёт умным пальцем по сахарным искрам на бедре плюшки и топырит кончиком языка солёную губу.
- Вот тов. Гусев, и уж тем более тов. Воровский знакомы с влиянием этой книги на революционное движение в России, не понаслышке знакомы, чем вы можете объяснить колоссальный успех романа? Если бы Чернышевский был пустоцветом, никто бы и не откликнулся!
- Владимир Ильич, и вы всерьёз верите этой лживой скучнейшей агитке! Бред какой-то!
Ленин прищуривается шире обычного и вдруг бьёт товарища наотмашь:
- Есть два типа марксистов, дорогой друг. Одни ковыряются в истории и культуре, ищут аналогии, бегают за площадной юбкой девки по фамилии Эстетика. И другие - для которых марксизм - это живая практика, подтвержденная ежедневной жизнью. Мы, большевики, в отличие от вас с тов. Мартовым, хер с пальцем не путаем. Чернышевский тоже называл вещи своими именами. А писал он скучно или развлекательно, мне дела нет.
Гусев пытается свернуть скандал обратно, машет мягкими ладошками, бабочкой вспархивая над разгорячёнными друзьями. Воровский сидит нахохлившись, как воробей в луже. Вода бурлит и в его слабом горле, прорываясь липкими репликами.
- Владимир Ильич... Товарищи... Владимир Ильич, а ведь вы не случайно назвали свою прошлогоднюю книгу "Что делать?"
Ленин отвечает не сразу. На плюшке вмятины от цепких пальцев, круглое пятно от разлитого кофе разбегается влево.
- Да, тов. Воровский, это очевидно. А вот тов. Валентинов был бы рад, если бы я назвал её иначе с подвыподвертом - "Пена дней", "Антисексус", или совсем безыскусно - "Дар", например, так тов. Валентинов? Но мне было дорого связать себя с книгой, которая меня всего перепахала. Я не был бы революционером, не был бы большевиком, не был бы самим собой в конце концов, милейший вы книжный червь, если бы не эта правдивейшая и трудно написанная штука.
Ленин щелкает пальцами с таким звоном, что с одной стороны с их столику начинает ковылять хмурый официант с выражением лица невольно напоминающем кадета Набокова, а с веранды напротив вскакивает простуженный и ошалелый голубь, и бежит между столиками прочь, разбрызгивая грязные капли не то своего, не то приятельского помёта.
- Владимир Ильич, может, ещё кофе?
Официант уже вытягивает птичью лапку со счётом, накрывая им как сачком всю компанию вершителей судеб мира. Полтора франка.
Революционеры нехотя роются по карманам. У кого-то падает на пол расчёска. Голубь обречённо вытягивает шею, жуёт беззубым клювом. И когда ему остаётся лишь кануть в швейцарскую полуночь, внезапно делает шаг назад. Голубь совсем серый и совсем не умеет летать. Что же делать? Он не знает. И тогда тов. Валентинов падает в обморок.