Он в летах, огромный, суровый, брови космами, в усах, как Буденный, и собака ему под стать -- московская сторожевая. Не идут, а землю давят, слабый ледок под большими шагами хрусь-хрусь. Она рядом с ними семенит. Горошинка. Шарфик, варежки цвета ранней травы, помпончик на шапочке резво скачет прыг-прыг-прыг. Внучка -- подумала я. 

 

И тут сторожевая что-то учуяла в плотных маслянистых сумерках, да как дернет! Поводок предательски натянулся, хозяин поскользнулся, зашатался, но чудом удержался, а Горошинка тут как тут.

-- Папа, папа, ты, пожалуйста, осторожно! Тебе падать нельзя, у тебя пересаженная почка, упадешь -- и оторвется, умрешь.

-- Хо-хо, -- грохочут усы Буденного, -- умру и никто больше не будет тебя муштровать.

На минуту замешкалась, а потом зазвенела высоким колокольчиком: 

-- А мы... а мы тебя клонируем, как овечку Долли.

-- Ну даешь! И будет такой же, как я, моя копия, тебя муштровать.

-- Ты не понял, папа! Ты же будешь маленький-маленький, это я буду тебя муштровать.

 

Он что-то еще ей грохотал, она вторила высоким колокольчиком, мне было не расслышать, сумерки густели, на Город опускалась ночь.