Никто уже не помнит, что Лев Николаевич не сам придумал афоризм про последнее прибежище негодяев, он взял чужую фразу без задней мысли, а она его под себя и подмяла. И это не случайно: не мной подмечено, что те, кто не любит патриотизм, в большинстве своём хвалят Толстого. Жаль, что за глаза, поскольку при чтении яснополянского старца обнаруживается, что он не влезает в гробики, подпихиваемые его идеологическими союзниками. Широк гений, даже в своих чудаческих нападках на Пушкина и Шекспира.
А со словами про патриотизм вообще смешная штука вышла. Общепит предлагает их как уничижительную характеристику - мол, какой же дурной вещью должен быть патриотизм, если им пробавляются подонки. Но соль этой сентенции была бы пресной без второй производной - у негодяев нет другого прибежища, остальные у них отобраны; или брошены самими негодяями за нерентабельностью. А патриотизм, способный соединить все смыслы (и в чем-то сам являющийся смыслом), вмещает и высокое, и низкое. Как Лев Николаевич, дался он мне сегодня!
Негодяй, как явление - ущербная фигура. Мелкая, неумная, вторичная. Негодяю нужен ценз для легитимации своего бытия. Сам себя оправдать он не может, даже в рамках придуманной под свою низость системы (хотя у каждого мало-мальски уважающего себя негодяя такая система есть), вот и приходится подлаживаться под большую фигуру. А когда её нет, остаётся патриотизм, как идея сверхпрочная и вечнозелёная.
Беда в том, что больших фигур нет со времён Де Голля.
А патриотизм с тех же самых пор был столько раз осмеян и подвергнут поруганию, что негодяям приходится много трудиться, чтобы выискать ему замену. В качестве паллиатива был придуман антипатриотизм. Мол, быть патриотом может только негодяй, тупица, да и вообще, давай оправдывайся, если ты патриот. А мы послушаем. Не можешь? Значит, пшёл вон с нашего праздника жизни!
Очень скоро - как у дрозофил - вывелась и очередная эволюционная форма негодяев, вторичные патриоты. Они нашли утилитарный гешефт в том, чтобы клеймить антипатриотов. Мол, это они негодяи, а мы - Родину любим.
Дальше больше, и сейчас штаммов этой проказы больше, чем вирусных форм птичьего гриппа.
Но если прежде симптоматика анаэробного процесса питалась почти исключительно образом товарища Сталина (на котором закончилась отечественная галерея больших политиков), и покойного отца всех народов его беспокойные дети растаскивали на клочки про эт контра, то нынче, когда измельчал не только цвет нации, но и память о нём, в цветастую подушку с надписью "патриотизм", которую одни лелеят у жирной ланиты, а другие валяют в собственной грязи, в эту подушку запихивают уже даже не жупел Сталина, а совершенно дикие вещи.
Политика, как и поэзия (да и любовь) сторонится идеальной симметрии. Путин оказался символом, который скоро редуцируется в знак, по достаточно скромной причине - он производит впечатление человека, принимающего решения. Не важно, принимает ли он их на самом деле. Главное, что он ведёт себя так, как власть имеющий. И это столь новое и необычное для Двадцать Первого века явление открыло новые горизонты для псевдопатриотов и борцов с ними. Почему псевдо? Потому что им важна не суть путинских решений, и даже не то, что он на самом деле думает по тому или иному поводу, а то, насколько компактно и герметично спаяна коробочка, в которой его удобно поднять на щит, или треснуть об булыжную мостовую.
Путин стал симптомом. Не только того, что наше общество устало от безвольных правителей, но и того, насколько востребован человек, хотя бы намекающий на то, что он имеет политическую волю.
Любопытно, что симптом ненависти к Путину связан с тем же самым - люди не могут простить гипотетическому Путину, что он может оказаться реальным.
Но это почти так же реально, как то, что кто-то всерьёз станет читать Толстого: *и так всё уже знаем*.