Моё эссе о "Коке", новом, ещё не вышедшем, романе Михаила Гиголашвили. Logos Review of books 09/2020
22-09-2020 13:21
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Начиная рецензию, ее автор, прежде всего, должен решить для себя вопрос внутренней позиции — пишет он для того, кто книгу уже прочел, или для того, кто только собирается (вариант: не собирается, но расширяет кругозор) с ней ознакомиться, ибо от этого зависит количество и качество раскрытия фабулы в очерке. То, что на языке современных критиков называется «спойлер».
Еще Марк Бент, мой университетский профессор по зарубежной литературе, сформулировал: плохой рецензент, которому нечего сказать о произведении или у которого нет пока мнения о новинке, прячется за пересказом.
Самостоятельность суждений определяется объемом пересказанных сюжетных линий, их удельным весом в общей конструкции критического отклика.
Наконец, тем, насколько служебен рецензионный пересказ — иногда без него обойтись весьма сложно.
Мне сейчас проще и определяться не нужно — новый роман Михаила Гиголашвили еще не вышел, и почти никто не знает о его содержании. На момент сдачи газеты в печать, книга эта имеет рабочее название «Кока» (и целый набор служебных вариантов), хотя уже сейчас понятно, что рассказу о грузинском наркомане Коке, поначалу застрявшем в Амстердаме без паспорта, похищенном гангстером с неслучайным погонялом Сатана, среди таких же торчков, как и он сам, предстоит долгая и яркая судьба.
Автор пяти авантюрно-лингвистических романов, один лучше другого (а его «Чертово колесо» некоторые критики и вовсе называют «главной книгой десятилетия»), Михаил Гиголашвили написал самый острый и яркий свой текст.
Подлинный шедевр зрелого мастерства и безупречного творческого расчета.
Логика кайфа
Кока из людей, которые плывут по течению, ну или волочатся вслед за собственным существованием: обстоятельства обтекают их, зачем-то, для чего-то сохраняя. Все выпавшие на свою долю приключения и испытания Кока переносит со стоицизмом, вообще-то мало свойственным современным людям, к тому же воспитанным в центре небольшой, но столицы. Фаталист, он воспринимает мир как данность, поначалу прикладывая массу титанических усилий не для самосохранения, но, напротив, саморазрушения ради.
Поражают чудеса отваги и предприимчивости человека, практически равнодушного к иным сторонам существования. Ломка сбивает таких, как Кока, в стада торчков, неприкаянных, но дико инициативных.
Буквально готовых на все.
И здесь видоискатель книги Гиголашвили словно бы проникает внутрь незримой Атлантиды, существующей по соседству со всеми нами в любом населенном пункте.
Отправляясь на покупку гашиша, Кока несколько раз проговаривает про себя инструкции бывалых парней — не идти на дело под кайфом, держать себя уверенно, не вписываться в места скопления народа, не смотреть ментам в глаза, но главное — быть совершенно незаметным, смешиваясь с толпой.
В городах (да и в небольших поселках, в общем, повсеместно) по соседству с обычными людьми существуют параллельные пространства повышенной опасности и травматичности.
В них постоянно рискуют собой — головой, здоровьем, свободой: субкультура самоубийц, растягивающих собственное уничтожение на неопределенный срок.
Коку можно назвать везучим — до поры до времени из всех передряг он выходит практически целым (раненная на немецкой автосвалке нога не считается, к тому же она быстро зажила), даже вляпавшись в похищение человека из аэропорта Схипхол, даже попадая в психиатрическую лечебницу, где ему помогают преодолеть ломку.
И даже оказываясь в тюрьме, где его опекают соплеменники.
Учитывая опасности по добыче наркотиков, взаимоотношения с барыгами (в Амстердаме тоже хватает жуликов и воров), грузинскими мафиози, полицейскими, социальными работниками, дружками, легко предающими за дозу, удивляешься, как Кока остается жив — несмотря на постоянный ущерб здоровью. Ближе к финалу его, конечно, догонит тиннитус (постоянный звон и шум в ушах), но, в общем и целом, он еще вполне о-го-го, учитывая, что ему всего лишь 27…
Поверить в это сложно, так как дни и, тем более, ночи Коки заполнены постоянным поиском дозы того, что колется, нюхается или курится (а то и просто запивается чаем), ну, или денег.
Гвозди бы делать из этих людей. Эту бы энергию — да в мирных целях.
Однако родовая травма человека с почвой, выбитой из-под ног, человека, лишенного места в истории и выпавшего из логики культурного развития, зудит, как тот тиннитус, где-то внутри и не дает, не дает добровольному страдальцу покоя. Бывших наркоманов не бывает.
И, чтобы вынырнуть из порочного круга зависимости от веществ, необходим кайф сильнее гашиша и героина.
В конечном счете оказывается, что Кока занят поиском именного такого, заместительного средства, способного вернуть его жизни смысл, утраченный вместе с родиной.
Заливной язык первой свежести
Во второй части романа, в которой Кока оказывается в Германии, количество воспоминаний, накрывающих под кайфом, нарастает — сны и грезы о счастливом тбилисском детстве, бабушкина забота и классические грузинские блюда (а также традиционная жизнь всем двором и у всех на виду) настигают Коку вместе с дурманом.
Иногда кажется, что грезы его о былом и есть самый мощный вид прихода: действие романа Гиголашвили происходит в 1991–1993 годах (в самом начале книги Грузия совсем недавно стала независимой, местные блатари стали ворами в законе по всему СНГ, а ближе к финалу приходят новости о самоубийстве или же все-таки убийстве Звиада Гамсахурдиа), привычный мир рушится на глазах, вот почему ускорители и расширители сознания, провоцирующие провалы в прошлое, спасают от ностальгии по недавней стабильности.
Люди, лишенные устойчивости, оказываются разбросанными по всей планете. Причем чаще всего не по своей воле. Поехав к матери в Париж, Кока (о том, что зовут его Николоз Гамрекели мы вспоминаем лишь в момент ареста) недолго мотается по Франции и ведет «нормальный» образ жизни, так как курит и колется он еще со школьных времен.
Логика кайфа сносит его в сторону стран Бенилюкса и Западной Германии, где на опасные увлечения таких, как он, смотрят сквозь пальцы.
Накрывая очередную малину или притон страдальцам тут не вяжут руки, а пытаются помочь вернуться к обычному существованию — каждый хозяин своей судьбы и сам решает, что употреблять и как портить собственное тело.
Примерно в те годы, когда происходит действие книги Гиголашвили, невозвращенец Сергей Юрьенен публикует роман «Беглый раб» (1991), обозначая его «евророманом».
В нем Алексей, недавний эмигрант из СССР, писатель в состоянии творческого кризиса, «бежит от жизни», вместе с приятелем Люсьеном «проглатывая, не успев даже прожевать, бисквитные ломтики Бенилюкса», как я писал об этом тексте в эссе «Пепельная среда» журнала «Постскриптум» (1996):
Да, он отсюда, но уже не здесь, из-за чего евророман, вмещающий стремительное перемещение из государства в государство, логично впадает в наркотическую зависимость.
Если персонаж Юрьенена не мог избавиться от эротического наваждения, то у главного героя Гиголашвили возникает явно языковая ломка.
Некоторые предыдущие его романы демонстративно завязаны на лингвистические проблемы («Толмач», 2003; «Захват Московии», 2012): одной из сильнейших сторон писателя Гиголашвили является языковаясочность точность.
В нынешней книге он пластически решает с десяток говоров и субкультурных сленгов — эмигрантский новояз, наркоманское техногонево, расслабон обаятельных амстердамских клошаров и приблатненных элементов Пятигорска и его окрестностей, ломаная речь «русских немцев», аутентичные словеса аборигенов разных местностей, тюремная феня, воляпюк кавказцев, застрявших в Европе, и уморительные пассажи немчика, попавшего в российскую тюрьму, формализованный деловой стиль медицинских допросов.
Гиголашвили удается показать отличие наречий, соткавшихся в разных районах Тбилиси (люди из его родного Сололаки отличаются вежливостью и особой церемонностью, мгновенно опознаваемой в любой точке земного шара) и бывшего СНГ.
Именно узнаваемые языковые привязки, сталкивающиеся разнонаправленные стили и интонации (дискурсы и завязанные на них речевые жанры) делают неизбежно условную историю персонажей этой психоделической эпопеи осязательной и психологически достоверной.
Не зря Коке кажется, что когда ломает особенно жестко, следует заныкаться от потенциальных опасностей где-нибудь на глубине сна, но на самом-то деле ему хочется языковой замкнутости — как основы бытовой и бытийной определенности.
Именно поэтому Кока все время прячется под крышей — своего дома или же в подвале амстердамских торчков Лудо и Ёпа, в немецкой психиатрической клинике или же в пятигорской тюрьме, где он становится смотрящим по камере, оседлав не только собственную психосоматику, но и всю вавилонскую башню речений вокруг своей шконки.
Этим наркоманы и хроники Гиголашвили напоминают много путешествующих либертенов маркиза де Сада.
В эссе «Сад-1» (1971) Ролан Барт объясняет, что, во-первых, «тема путешествия легко сопрягается с темой инициации» и постоянного переключения семиотических регистров, во-вторых, «все эти путешествия нужны для того, чтобы запереться» в акустически совершенных пространствах, необходимых для «наслаждения бытием».
Человеческая комедия
Вот что важно: Гиголашвили описывает «самое дно» — криминальное, социальное, бытовое, и порожденные им речевые конструкции, но делает это без нажима и ярости.
В романе нет чернухи, в него вступаешь как в теплую мягкую воду, очень уж, по всей видимости, автор добрый и легкий человек.
Ужасы им микшируются, и даже самые безвыходные ситуации (вот как в больнице или в тюрьме) постепенно обретают «свет в конце тоннеля», поскольку язык бесконечен и всегда подскажет путь, вне зависимости от того, что происходит с Николозом Гамрекели на самом деле.
Ведь реальностей у полиглота столько же, сколько знаний.
Чем лучше забирает амстердамский приход, тем ярче тбилисские воспоминания о кустах сирени, заглядывающих в окно, и о бесподобных бабушкиных хачапури, вкушаемых на фоне библиотеки, забитой букинистическими изданиями (при желании их можно, впрочем, обменять на термоядерную анашу).
Кажется, что воспитанник Сололаки намеренно противопоставляет бездуховной Гейропе, с жиру сходящей с ума, «траву у дома» и «зов предков».
Однако лишь оказавшись в аду тюремного застенка, Кока понимает, что сложности его голландского бомжевания и прозябания в германской психиатричке (вызывающей в памяти между прочим и совсем ненавязчиво конструкции знаменитого романа Кена Кизи — и это еще одна сюжетно-жанровая матрица, обыгрываемая автором) были раем небесным да медитативным чистилищем, променянным на русскую духовность.
Гиголашвили вообще все делает ненавязчиво, не в лоб. Особенно отсылая к жанровым моделям, разыгранным внутри сюжета, каждый раз проникающего на очередную крытую территорию.
Исключение автор делает разве что для своего любимого Достоевского.
Конечно же, детально описывая подготовку арестантов с вертухаями к встрече Нового года, Гиголашвили не рискует вступить в прямое соревнование с классиком и его «Записками из мертвого дома», задачи у него иные, но ему важен сам этот гуманистический посыл, зашитый в подсознание жанра, — милость к падшим, лишним и маленьким людям, спрессованным системой в единый многоголовый ком.
У нас-то гуманизм давно вышел из моды и кажется устаревшим, проржавелым железом иона Просвещения, поэтому стоит напомнить, что гуманизм — это когда человек является мерой всех вещей.
Не мощь государства и ослепительное великолепие власти, но любой человек, необязательно удачник и победитель, сильный и красивый — любое живое существо (а в романе Гиголашвили постоянно проводятся параллели между человеческим социумом и миром животных) имеет право на достойное, полноценное существование.
Тем не менее главному герою пришлось остаться в Тбилиси, чтобы расплатиться по долгам.
В том числе и экзистенциальным.
На этом противоречии между трудной родиной и справедливой мачехой роман Гиголашвили обретает какую-то дополнительную устойчивость и правдивость: диалектика и отрицание отрицания — это то, что экс-советским читателям особенно понятно.
нежели самая ядреная наркота.
Правда, приход здесь немного иной, зато сны золотые бывают такой силы и мощи, что от них взаправду можно голову потерять. Причем писательские сны — жанр и в самом деле счастливый, поскольку сугубо управляемый.
Кстати, только так, от противного, и можно понять, что кошмар есть «всего лишь» неуправляемый сон с поломанной навигацией.
От былинных времен остался Коке один только тиннитус, который всегда сверлит ему голову, мешая наслаждаться покоем да бабушкиными пирожками. Хочется пожелать Коке преодолеть недуг — воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть.
Профессор Марк Бент был прав: неказистый рецензент прячется не только за пересказом сюжета, но и за его толкованием, дотошно объясняя «про что» написано.
Ведь с содержанием у тонких и глубоких текстов выходит заранее запланированная странность — они словно бы специально устроены таким хитроумным способом, чтобы к каждому своему читателю поворачиваться особыми и порой неповторимыми гранями.
Более того, понятно же, что чем лучше такое сочинение, тем большее количество интерпретаций оно порождает.
Неловкий критик, бросающийся объяснять содержание, говорит не столько о книге, сколько о самом себе.
Об устройстве своей оптики и ценностной базе.
Правильнее всего артефакты актуального искусства (в том числе и словесного) рассматривать с точки зрения формы, его структуры-архитектуры, единственным что, в отличие от «морально-нравственных исканий», существует объективно. Как и из чего роман устроен тоже несет массу информации, крайне полезной для понимания авторского замысла.
Между тем подспудные течения его, сознательные и неосознанные токи, источники и составляющие есть основа подлинного сюжета, порой не старающегося показываться на поверхности.
То, что доктор филологии Михаил Гиголашвили полжизни анализирует, как ведут себя рассказчики у Достоевского (а вы только вспомните, к примеру, какую важную роль простодырый Антон Лаврентьевич Г-в играет в композиции «Бесов»), обычному читателю, если таковой еще имеется, знать необязательно.
А вот самоуважающего и доброкачественного рецензента без этого знания не существует.
"Захват Московии" Михаила Гиголашвили (2012): https://paslen.livejournal.com/1416440.html
"Тайный год" Михаила Гиголашвили (2015): https://paslen.livejournal.com/1966570.html
Впервые опубликовано в Logos Review of books 09/2020: https://www.facebook.com/photo.php?fbid=3316871088398399&set=a.241529215932617&type=3&theater
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Начиная рецензию, ее автор, прежде всего, должен решить для себя вопрос внутренней позиции — пишет он для того, кто книгу уже прочел, или для того, кто только собирается (вариант: не собирается, но расширяет кругозор) с ней ознакомиться, ибо от этого зависит количество и качество раскрытия фабулы в очерке. То, что на языке современных критиков называется «спойлер».
Еще Марк Бент, мой университетский профессор по зарубежной литературе, сформулировал: плохой рецензент, которому нечего сказать о произведении или у которого нет пока мнения о новинке, прячется за пересказом.
Самостоятельность суждений определяется объемом пересказанных сюжетных линий, их удельным весом в общей конструкции критического отклика.
Наконец, тем, насколько служебен рецензионный пересказ — иногда без него обойтись весьма сложно.
Мне сейчас проще и определяться не нужно — новый роман Михаила Гиголашвили еще не вышел, и почти никто не знает о его содержании. На момент сдачи газеты в печать, книга эта имеет рабочее название «Кока» (и целый набор служебных вариантов), хотя уже сейчас понятно, что рассказу о грузинском наркомане Коке, поначалу застрявшем в Амстердаме без паспорта, похищенном гангстером с неслучайным погонялом Сатана, среди таких же торчков, как и он сам, предстоит долгая и яркая судьба.
Автор пяти авантюрно-лингвистических романов, один лучше другого (а его «Чертово колесо» некоторые критики и вовсе называют «главной книгой десятилетия»), Михаил Гиголашвили написал самый острый и яркий свой текст.
Подлинный шедевр зрелого мастерства и безупречного творческого расчета.
Логика кайфа
Кока из людей, которые плывут по течению, ну или волочатся вслед за собственным существованием: обстоятельства обтекают их, зачем-то, для чего-то сохраняя. Все выпавшие на свою долю приключения и испытания Кока переносит со стоицизмом, вообще-то мало свойственным современным людям, к тому же воспитанным в центре небольшой, но столицы. Фаталист, он воспринимает мир как данность, поначалу прикладывая массу титанических усилий не для самосохранения, но, напротив, саморазрушения ради.
Испытывал ли Кока ненависть или злость к Сатане? Нет. Он воспринимал его, как явление природы, как дождь, гром, ветер, которые надо пережить. Не станешь же протестовать против града или стегать ремнем лужи, как стегал море царь Ксеркс (почему-то именно этот эпизод любила поминать бабушка, когда хотела пристыдить Коку за безделье). Вообще Кока был незлобив, но порой чувствовал в себе два существа: одно — обычное, дневное, спокойное. А вот другое существо — злобное, сердитое, черное, слепое, ночное — иногда взрывается, вырывается наружу внезапно, в секунду раздуваясь и заслоняя весь мир…Роман Гиголашвили начинается с описания обыденного дня страдальца, под завязку заполненного суетой по добыванию дозы насущной.
Поражают чудеса отваги и предприимчивости человека, практически равнодушного к иным сторонам существования. Ломка сбивает таких, как Кока, в стада торчков, неприкаянных, но дико инициативных.
Буквально готовых на все.
И здесь видоискатель книги Гиголашвили словно бы проникает внутрь незримой Атлантиды, существующей по соседству со всеми нами в любом населенном пункте.
Отправляясь на покупку гашиша, Кока несколько раз проговаривает про себя инструкции бывалых парней — не идти на дело под кайфом, держать себя уверенно, не вписываться в места скопления народа, не смотреть ментам в глаза, но главное — быть совершенно незаметным, смешиваясь с толпой.
В городах (да и в небольших поселках, в общем, повсеместно) по соседству с обычными людьми существуют параллельные пространства повышенной опасности и травматичности.
В них постоянно рискуют собой — головой, здоровьем, свободой: субкультура самоубийц, растягивающих собственное уничтожение на неопределенный срок.
Коку можно назвать везучим — до поры до времени из всех передряг он выходит практически целым (раненная на немецкой автосвалке нога не считается, к тому же она быстро зажила), даже вляпавшись в похищение человека из аэропорта Схипхол, даже попадая в психиатрическую лечебницу, где ему помогают преодолеть ломку.
И даже оказываясь в тюрьме, где его опекают соплеменники.
Учитывая опасности по добыче наркотиков, взаимоотношения с барыгами (в Амстердаме тоже хватает жуликов и воров), грузинскими мафиози, полицейскими, социальными работниками, дружками, легко предающими за дозу, удивляешься, как Кока остается жив — несмотря на постоянный ущерб здоровью. Ближе к финалу его, конечно, догонит тиннитус (постоянный звон и шум в ушах), но, в общем и целом, он еще вполне о-го-го, учитывая, что ему всего лишь 27…
Поверить в это сложно, так как дни и, тем более, ночи Коки заполнены постоянным поиском дозы того, что колется, нюхается или курится (а то и просто запивается чаем), ну, или денег.
Гвозди бы делать из этих людей. Эту бы энергию — да в мирных целях.
Однако родовая травма человека с почвой, выбитой из-под ног, человека, лишенного места в истории и выпавшего из логики культурного развития, зудит, как тот тиннитус, где-то внутри и не дает, не дает добровольному страдальцу покоя. Бывших наркоманов не бывает.
И, чтобы вынырнуть из порочного круга зависимости от веществ, необходим кайф сильнее гашиша и героина.
В конечном счете оказывается, что Кока занят поиском именного такого, заместительного средства, способного вернуть его жизни смысл, утраченный вместе с родиной.
Заливной язык первой свежести
Во второй части романа, в которой Кока оказывается в Германии, количество воспоминаний, накрывающих под кайфом, нарастает — сны и грезы о счастливом тбилисском детстве, бабушкина забота и классические грузинские блюда (а также традиционная жизнь всем двором и у всех на виду) настигают Коку вместе с дурманом.
Иногда кажется, что грезы его о былом и есть самый мощный вид прихода: действие романа Гиголашвили происходит в 1991–1993 годах (в самом начале книги Грузия совсем недавно стала независимой, местные блатари стали ворами в законе по всему СНГ, а ближе к финалу приходят новости о самоубийстве или же все-таки убийстве Звиада Гамсахурдиа), привычный мир рушится на глазах, вот почему ускорители и расширители сознания, провоцирующие провалы в прошлое, спасают от ностальгии по недавней стабильности.
Люди, лишенные устойчивости, оказываются разбросанными по всей планете. Причем чаще всего не по своей воле. Поехав к матери в Париж, Кока (о том, что зовут его Николоз Гамрекели мы вспоминаем лишь в момент ареста) недолго мотается по Франции и ведет «нормальный» образ жизни, так как курит и колется он еще со школьных времен.
Логика кайфа сносит его в сторону стран Бенилюкса и Западной Германии, где на опасные увлечения таких, как он, смотрят сквозь пальцы.
Накрывая очередную малину или притон страдальцам тут не вяжут руки, а пытаются помочь вернуться к обычному существованию — каждый хозяин своей судьбы и сам решает, что употреблять и как портить собственное тело.
Примерно в те годы, когда происходит действие книги Гиголашвили, невозвращенец Сергей Юрьенен публикует роман «Беглый раб» (1991), обозначая его «евророманом».
В нем Алексей, недавний эмигрант из СССР, писатель в состоянии творческого кризиса, «бежит от жизни», вместе с приятелем Люсьеном «проглатывая, не успев даже прожевать, бисквитные ломтики Бенилюкса», как я писал об этом тексте в эссе «Пепельная среда» журнала «Постскриптум» (1996):
Главный сюжет евроцентричного романа — попытка вписаться в европейский ландшафт. Но «путешествие его не изменило, потому что в дорогу он взял самого себя» (Сенека), поэтому «роман дороги» пересекается здесь с «романом воспитания», или, если точнее, перевоспитания.Михаил Гиголашвили, доктор филологии и автор монографии «Рассказчики Достоевского» (1991), с конца прошлого века живет в Саарбрюккене, где до сих пор преподает в Саарском университете.
Важно, что мы имеем возможность взглянуть на ситуацию изнутри, «с той стороны зеркального стекла». Что придает романам психологическую достоверность и обоснованность, нехватку которых постоянно ощущаешь, читая всевозможные дневники «путешествующих дилетантов», от Ю. Полякова до В. Токаревой, — то есть необходима перемена фокуса. Когда, да, отсюда, но уже не здесь, не с нами.
Не для нас…
Да, он отсюда, но уже не здесь, из-за чего евророман, вмещающий стремительное перемещение из государства в государство, логично впадает в наркотическую зависимость.
Если персонаж Юрьенена не мог избавиться от эротического наваждения, то у главного героя Гиголашвили возникает явно языковая ломка.
Некоторые предыдущие его романы демонстративно завязаны на лингвистические проблемы («Толмач», 2003; «Захват Московии», 2012): одной из сильнейших сторон писателя Гиголашвили является языковая
В нынешней книге он пластически решает с десяток говоров и субкультурных сленгов — эмигрантский новояз, наркоманское техногонево, расслабон обаятельных амстердамских клошаров и приблатненных элементов Пятигорска и его окрестностей, ломаная речь «русских немцев», аутентичные словеса аборигенов разных местностей, тюремная феня, воляпюк кавказцев, застрявших в Европе, и уморительные пассажи немчика, попавшего в российскую тюрьму, формализованный деловой стиль медицинских допросов.
Гиголашвили удается показать отличие наречий, соткавшихся в разных районах Тбилиси (люди из его родного Сололаки отличаются вежливостью и особой церемонностью, мгновенно опознаваемой в любой точке земного шара) и бывшего СНГ.
Именно узнаваемые языковые привязки, сталкивающиеся разнонаправленные стили и интонации (дискурсы и завязанные на них речевые жанры) делают неизбежно условную историю персонажей этой психоделической эпопеи осязательной и психологически достоверной.
Не зря Коке кажется, что когда ломает особенно жестко, следует заныкаться от потенциальных опасностей где-нибудь на глубине сна, но на самом-то деле ему хочется языковой замкнутости — как основы бытовой и бытийной определенности.
Именно поэтому Кока все время прячется под крышей — своего дома или же в подвале амстердамских торчков Лудо и Ёпа, в немецкой психиатрической клинике или же в пятигорской тюрьме, где он становится смотрящим по камере, оседлав не только собственную психосоматику, но и всю вавилонскую башню речений вокруг своей шконки.
Этим наркоманы и хроники Гиголашвили напоминают много путешествующих либертенов маркиза де Сада.
В эссе «Сад-1» (1971) Ролан Барт объясняет, что, во-первых, «тема путешествия легко сопрягается с темой инициации» и постоянного переключения семиотических регистров, во-вторых, «все эти путешествия нужны для того, чтобы запереться» в акустически совершенных пространствах, необходимых для «наслаждения бытием».
Человеческая комедия
Вот что важно: Гиголашвили описывает «самое дно» — криминальное, социальное, бытовое, и порожденные им речевые конструкции, но делает это без нажима и ярости.
В романе нет чернухи, в него вступаешь как в теплую мягкую воду, очень уж, по всей видимости, автор добрый и легкий человек.
Ужасы им микшируются, и даже самые безвыходные ситуации (вот как в больнице или в тюрьме) постепенно обретают «свет в конце тоннеля», поскольку язык бесконечен и всегда подскажет путь, вне зависимости от того, что происходит с Николозом Гамрекели на самом деле.
Ведь реальностей у полиглота столько же, сколько знаний.
Чем лучше забирает амстердамский приход, тем ярче тбилисские воспоминания о кустах сирени, заглядывающих в окно, и о бесподобных бабушкиных хачапури, вкушаемых на фоне библиотеки, забитой букинистическими изданиями (при желании их можно, впрочем, обменять на термоядерную анашу).
Кажется, что воспитанник Сололаки намеренно противопоставляет бездуховной Гейропе, с жиру сходящей с ума, «траву у дома» и «зов предков».
Однако лишь оказавшись в аду тюремного застенка, Кока понимает, что сложности его голландского бомжевания и прозябания в германской психиатричке (вызывающей в памяти между прочим и совсем ненавязчиво конструкции знаменитого романа Кена Кизи — и это еще одна сюжетно-жанровая матрица, обыгрываемая автором) были раем небесным да медитативным чистилищем, променянным на русскую духовность.
Гиголашвили вообще все делает ненавязчиво, не в лоб. Особенно отсылая к жанровым моделям, разыгранным внутри сюжета, каждый раз проникающего на очередную крытую территорию.
Исключение автор делает разве что для своего любимого Достоевского.
Конечно же, детально описывая подготовку арестантов с вертухаями к встрече Нового года, Гиголашвили не рискует вступить в прямое соревнование с классиком и его «Записками из мертвого дома», задачи у него иные, но ему важен сам этот гуманистический посыл, зашитый в подсознание жанра, — милость к падшим, лишним и маленьким людям, спрессованным системой в единый многоголовый ком.
У нас-то гуманизм давно вышел из моды и кажется устаревшим, проржавелым железом иона Просвещения, поэтому стоит напомнить, что гуманизм — это когда человек является мерой всех вещей.
Не мощь государства и ослепительное великолепие власти, но любой человек, необязательно удачник и победитель, сильный и красивый — любое живое существо (а в романе Гиголашвили постоянно проводятся параллели между человеческим социумом и миром животных) имеет право на достойное, полноценное существование.
Кока смотрел на честное румяное лицо Трюфеля и думал, что ни он, Кока, ни Трюфель, ни люди типа Тёщи или Лома преступниками не являются. Один сделал то, что все делают — украл конфеты, но попался. Тёща вспылил, ударил тёщу — с кем не бывает? Тёща есть, в тюрьму б ей сесть! Я купил для себя гашиш — и какое кому дело, что я у себя на балконе курю? Сказать «преступник» легче всего. А что я преступил? И кто ставит метки? Кто проводит межи, дальше которых это надо считать преступлением, а до — нет?Лицемерный Запад, где человек человеку вроде как волк, плевал на богатства души отдельно взятого человека (проявляющегося, в первую очередь, изощренностью языка — в условии несвободы именно он является последним прибежищем самостояния), уважает права любого бомжика, тогда как бывшая родина настолько щедро напоила Коку березовым соком мнимой и бессмысленной уставщины, что, освободившись от оков, выкупленному родственниками, ему захотелось бежать, не оглядываясь.
И так ли безгрешны сами судьи, прокуроры и прочий стряпчий подъячий сброд? Они закидывают людей камнями, забыв слова Христовы о тех, кто без греха! А уж на них самих грехов навешено втрое больше, чем на простых людях!..
Тем не менее главному герою пришлось остаться в Тбилиси, чтобы расплатиться по долгам.
В том числе и экзистенциальным.
На этом противоречии между трудной родиной и справедливой мачехой роман Гиголашвили обретает какую-то дополнительную устойчивость и правдивость: диалектика и отрицание отрицания — это то, что экс-советским читателям особенно понятно.
Когда он загремел в психушку в Германии, там даже не спросили, где и у кого он покупал наркотики. Только узнали, что именно употреблял… Была бы всюду, как в Голландии, легализована трава — и народ бы успокоился, по домам сидел, видео и порно смотрел, а барыги бы большой налог платили. И тюрьмы бы наполовину опустели, а всяким диким маньячинам и садюгам, кого, правда, надо держать взаперти, места было б больше сидеть!.. Но нет! Разве менты такой лакомый кусок из своей ненасытной пасти выпустят?.. Да никогда!.. Легче, чем подложить наркоту, — ничего нет!.. Скоро, наверно, заведут у себя рулетку-тотализатор: на кого следующего наезжаем? — оружие с собой? — погнали! — по машинам!»Оставшись в Грузии, Кока принялся за мемуары: избыточное слуховое чутье прямиком толкает его в литературу, деятельность еще более избыточную и увлекательную, захватывающую все существо,
нежели самая ядреная наркота.
Правда, приход здесь немного иной, зато сны золотые бывают такой силы и мощи, что от них взаправду можно голову потерять. Причем писательские сны — жанр и в самом деле счастливый, поскольку сугубо управляемый.
Кстати, только так, от противного, и можно понять, что кошмар есть «всего лишь» неуправляемый сон с поломанной навигацией.
От былинных времен остался Коке один только тиннитус, который всегда сверлит ему голову, мешая наслаждаться покоем да бабушкиными пирожками. Хочется пожелать Коке преодолеть недуг — воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть.
Профессор Марк Бент был прав: неказистый рецензент прячется не только за пересказом сюжета, но и за его толкованием, дотошно объясняя «про что» написано.
Ведь с содержанием у тонких и глубоких текстов выходит заранее запланированная странность — они словно бы специально устроены таким хитроумным способом, чтобы к каждому своему читателю поворачиваться особыми и порой неповторимыми гранями.
Более того, понятно же, что чем лучше такое сочинение, тем большее количество интерпретаций оно порождает.
Неловкий критик, бросающийся объяснять содержание, говорит не столько о книге, сколько о самом себе.
Об устройстве своей оптики и ценностной базе.
Правильнее всего артефакты актуального искусства (в том числе и словесного) рассматривать с точки зрения формы, его структуры-архитектуры, единственным что, в отличие от «морально-нравственных исканий», существует объективно. Как и из чего роман устроен тоже несет массу информации, крайне полезной для понимания авторского замысла.
Между тем подспудные течения его, сознательные и неосознанные токи, источники и составляющие есть основа подлинного сюжета, порой не старающегося показываться на поверхности.
То, что доктор филологии Михаил Гиголашвили полжизни анализирует, как ведут себя рассказчики у Достоевского (а вы только вспомните, к примеру, какую важную роль простодырый Антон Лаврентьевич Г-в играет в композиции «Бесов»), обычному читателю, если таковой еще имеется, знать необязательно.
А вот самоуважающего и доброкачественного рецензента без этого знания не существует.
"Захват Московии" Михаила Гиголашвили (2012): https://paslen.livejournal.com/1416440.html
"Тайный год" Михаила Гиголашвили (2015): https://paslen.livejournal.com/1966570.html
Впервые опубликовано в Logos Review of books 09/2020: https://www.facebook.com/photo.php?fbid=3316871088398399&set=a.241529215932617&type=3&theater
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Моё эссе о "Коке", новом, ещё не вышедшем, романе Михаила Гиголашвили. Logos Review of books 09/2020 | lj_paslen - Белая лента |
Лента друзей lj_paslen
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»