В конце августа. К концу сезона
28-08-2019 14:43
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Лена не взяла с собой коляску обратно домой: там она не понадобится, так как, во-первых, образ жизни иной, более высокого уровня – по Израилю передвигаться в машине, конечно, лучше. Особенно по жаре.
Во-вторых, Мика вырос и уже сейчас плохо в коляске укладывался – ворочался с бока на бок, пока засыпал, выставляя ноги наружу: дети растут, вырастают, постоянно меняются, более не возвращаясь к предыдущим итерациям.
Это, пожалуй, самое важное: каждый год дети приезжают другими, неповторимыми.
Целый год растут, развиваются, а мы здесь собираем урожай качественных изменений, на которые они более не оборачиваются.
То ли усваивают, растворяя внутри, то ли отбрасывают за ненадобностью как те ступени ракеты-носителя, отработавшие топливо.
Упустил возможность наблюдения – значит упустил её навсегда.
Смотришь на них (чужая жизнь – всегда немного игра и почти всегда слегка будто бы несерьёзно) и думаешь как они меняются в эти месяцы, проживая рядом какой-то кусок своей жизни, а, на самом-то деле, это ты проживаешь кусок, да ещё какой, другого не будет, просто у детей это как-то заметней выходит.
Ну, или у тех, кто рядом и в параллель, так как себя же только в зеркале видишь, а зеркала-то врут.
Даже не знаю, кто выигрывает – тот, кто уезжает или тот, кто остаётся.
Сутки пути впереди – это, конечно, драма людей, максимально выбитых из зоны комфорта – особенно если с детьми и впереди маячит пересадка («состыковочный рейс»): аэропорты с каждым годом тоже ведь меняются, становятся всё более и более отчуждёнными и бесчеловечными.
Всё сильнее давят на психику априорным тоталитаризмом, бесцеремонным вмешательством, которое подают как единственно возможную данность заранее охлаждённого в рефрижераторе блюда.
Банальность этого тоталитарного зла становится столь вопиющей, что, впервые за много лет, я всерьёз задумался о возвращении в Москву поездом.
На РЖД свой набор псевдоромантики и бессмысленных зависимостей от чужих и ненужных людей, спертости, перестука колёс, существования впритык, позы орла, сквозняков и аллергии, но в поезде всё не так выпукло бесчеловечно – поезда они из позапрошлых веков и укоренены в нашей каторжной крови сильнее самолётов и того, что с ними связано.
Однако, тот, кто остаётся, обречён на буквальную растерянность – ну, то есть, разбросанность по комнатам, где всё ещё звенят колокольцы по углам, из-за чего всё валится из рук.
Словно ты – кошка, у которой раздали котят, не предупредив и, как следует, не подготовив.
Вроде, готовились, а толку?
Столкновение с реальностью уничтожает любые построения примерно вот как муравейники (муравьиные тропы) водой из шланга, когда поливаешь огурцы в теплице. Сколько раз наблюдал.
Два месяца постоянной заряженности в дела, связанные с мальчиками и семейным бытом сменяются насильственной расслабухой (в армейской учёбке такие периоды между курсантскими сменами назывались у нас «римскими каникулами»), из-за чего поначалу действительно места себе не найдёшь, так как ты привык это самое место заполнять действиями, направленными на других.
Даже если отказываешься от себя на время, в качестве исключения, механика и «дубильные вещества» привычки именно таким, самым что ни на есть примитивным, образом и устроены: механика действеннее интеллекта.
Нет ничего сильнее примитивов и «простых» реакций.
Бодаться с ними глупо, но отпускать ситуацию «вниз, по течению», чревато.
Тем более, что погода «испортилась», а, если точнее, забежала вперёд и устроила предпоказ бабьего лета: израильтяне забрали всё тепло с собой (словно им своего мало), вчера ещё солнце стояло феноменологическими редукциями над посёлком, а сегодня уже тяжёлая туча, осевшая прямо на плечи воротником линялого меха; дождь, который, памяти Достоевского, хочется назвать «гнилым».
Ну, или, с гнильцой.
Так как яблоки, упавшие в траву и сама трава в огороде матереют буквально на глазах – и портятся в режиме ускоренной перемотки, перенастраивая организмы на девятимесячную стужу.
И только клубнике, выходящей на второй-третий приплод (сорт такой) всё ни по чём, плодоносит как та самая кошка.
В последний день Мика не спал, словно бы предчувствовал долгую дорогу (Петрановская, между прочим, так и сказала, что малые дети умеют подключаться к бессознательному своих родителей, так что с этим тоже надо быть осторожным – у младенцев прямой ход on the other side of the moon), на финал потратил на его укладку километров и времени раза в два больше обычного, а всё равно не утыркал.
Сидел в своём царственном ложе, напевал песенку с перечислительной интонацией, точно разделяя оттенки проезжавших автомобилей, тыкая в них указательным пальцем.
Вот белая машина,
Вот желтая машина,
Вот серая машина,
Вот чёрная машина…
Чёрных и белых машин всегда значительно больше, а лето пролетело, как тот сороковой автобус, а за ним уже идёт, виднеется, другой автобус, двадцатого маршрута.
В предпоследний вечер Даня спрашивал у бабушки, как бы между прочим, как давно умерла её мама – баба Поля и узнав, что с того момента прошло достаточно много времени, поинтересовался сильно ли баба Нина скучает по своей маме.
То, что баба скучает, Даня не сомневался, но ему важно было выяснить насколько.
А когда я спросил его зачем Даня уезжает так далеко и так надолго (целый год!), мальчик вздохнул совсем по-взрослому.
– Жизнь такая!
И фраза эта, кажется, не цитата, но собственное умозаключение.
По крайней мере, на моё предложение о закладке секретика на следующий год, Данель ответил решительным отказом, пустое, мол.
Какие тут секреты, если мама – не вечная?!
В силы деда Мороза наш Даня ещё верит, как во всемогущество вспомогатора, но в важность секретика – уже как-то не очень.
Потом придёт автобус,
Потом другой автобус,
Затем ещё автобус, тра-ля-ля…
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Лена не взяла с собой коляску обратно домой: там она не понадобится, так как, во-первых, образ жизни иной, более высокого уровня – по Израилю передвигаться в машине, конечно, лучше. Особенно по жаре.
Во-вторых, Мика вырос и уже сейчас плохо в коляске укладывался – ворочался с бока на бок, пока засыпал, выставляя ноги наружу: дети растут, вырастают, постоянно меняются, более не возвращаясь к предыдущим итерациям.
Это, пожалуй, самое важное: каждый год дети приезжают другими, неповторимыми.
Целый год растут, развиваются, а мы здесь собираем урожай качественных изменений, на которые они более не оборачиваются.
То ли усваивают, растворяя внутри, то ли отбрасывают за ненадобностью как те ступени ракеты-носителя, отработавшие топливо.
Упустил возможность наблюдения – значит упустил её навсегда.
Смотришь на них (чужая жизнь – всегда немного игра и почти всегда слегка будто бы несерьёзно) и думаешь как они меняются в эти месяцы, проживая рядом какой-то кусок своей жизни, а, на самом-то деле, это ты проживаешь кусок, да ещё какой, другого не будет, просто у детей это как-то заметней выходит.
Ну, или у тех, кто рядом и в параллель, так как себя же только в зеркале видишь, а зеркала-то врут.
Даже не знаю, кто выигрывает – тот, кто уезжает или тот, кто остаётся.
Сутки пути впереди – это, конечно, драма людей, максимально выбитых из зоны комфорта – особенно если с детьми и впереди маячит пересадка («состыковочный рейс»): аэропорты с каждым годом тоже ведь меняются, становятся всё более и более отчуждёнными и бесчеловечными.
Всё сильнее давят на психику априорным тоталитаризмом, бесцеремонным вмешательством, которое подают как единственно возможную данность заранее охлаждённого в рефрижераторе блюда.
Банальность этого тоталитарного зла становится столь вопиющей, что, впервые за много лет, я всерьёз задумался о возвращении в Москву поездом.
На РЖД свой набор псевдоромантики и бессмысленных зависимостей от чужих и ненужных людей, спертости, перестука колёс, существования впритык, позы орла, сквозняков и аллергии, но в поезде всё не так выпукло бесчеловечно – поезда они из позапрошлых веков и укоренены в нашей каторжной крови сильнее самолётов и того, что с ними связано.
Однако, тот, кто остаётся, обречён на буквальную растерянность – ну, то есть, разбросанность по комнатам, где всё ещё звенят колокольцы по углам, из-за чего всё валится из рук.
Словно ты – кошка, у которой раздали котят, не предупредив и, как следует, не подготовив.
Вроде, готовились, а толку?
Столкновение с реальностью уничтожает любые построения примерно вот как муравейники (муравьиные тропы) водой из шланга, когда поливаешь огурцы в теплице. Сколько раз наблюдал.
Два месяца постоянной заряженности в дела, связанные с мальчиками и семейным бытом сменяются насильственной расслабухой (в армейской учёбке такие периоды между курсантскими сменами назывались у нас «римскими каникулами»), из-за чего поначалу действительно места себе не найдёшь, так как ты привык это самое место заполнять действиями, направленными на других.
Даже если отказываешься от себя на время, в качестве исключения, механика и «дубильные вещества» привычки именно таким, самым что ни на есть примитивным, образом и устроены: механика действеннее интеллекта.
Нет ничего сильнее примитивов и «простых» реакций.
Бодаться с ними глупо, но отпускать ситуацию «вниз, по течению», чревато.
Тем более, что погода «испортилась», а, если точнее, забежала вперёд и устроила предпоказ бабьего лета: израильтяне забрали всё тепло с собой (словно им своего мало), вчера ещё солнце стояло феноменологическими редукциями над посёлком, а сегодня уже тяжёлая туча, осевшая прямо на плечи воротником линялого меха; дождь, который, памяти Достоевского, хочется назвать «гнилым».
Ну, или, с гнильцой.
Так как яблоки, упавшие в траву и сама трава в огороде матереют буквально на глазах – и портятся в режиме ускоренной перемотки, перенастраивая организмы на девятимесячную стужу.
И только клубнике, выходящей на второй-третий приплод (сорт такой) всё ни по чём, плодоносит как та самая кошка.
В последний день Мика не спал, словно бы предчувствовал долгую дорогу (Петрановская, между прочим, так и сказала, что малые дети умеют подключаться к бессознательному своих родителей, так что с этим тоже надо быть осторожным – у младенцев прямой ход on the other side of the moon), на финал потратил на его укладку километров и времени раза в два больше обычного, а всё равно не утыркал.
Сидел в своём царственном ложе, напевал песенку с перечислительной интонацией, точно разделяя оттенки проезжавших автомобилей, тыкая в них указательным пальцем.
Вот белая машина,
Вот желтая машина,
Вот серая машина,
Вот чёрная машина…
Чёрных и белых машин всегда значительно больше, а лето пролетело, как тот сороковой автобус, а за ним уже идёт, виднеется, другой автобус, двадцатого маршрута.
В предпоследний вечер Даня спрашивал у бабушки, как бы между прочим, как давно умерла её мама – баба Поля и узнав, что с того момента прошло достаточно много времени, поинтересовался сильно ли баба Нина скучает по своей маме.
То, что баба скучает, Даня не сомневался, но ему важно было выяснить насколько.
А когда я спросил его зачем Даня уезжает так далеко и так надолго (целый год!), мальчик вздохнул совсем по-взрослому.
– Жизнь такая!
И фраза эта, кажется, не цитата, но собственное умозаключение.
По крайней мере, на моё предложение о закладке секретика на следующий год, Данель ответил решительным отказом, пустое, мол.
Какие тут секреты, если мама – не вечная?!
В силы деда Мороза наш Даня ещё верит, как во всемогущество вспомогатора, но в важность секретика – уже как-то не очень.
Потом придёт автобус,
Потом другой автобус,
Затем ещё автобус, тра-ля-ля…
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник В конце августа. К концу сезона | lj_paslen - Белая лента |
Лента друзей lj_paslen
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»