Сборник рассказов и повестей Антонии С. Байетт "Призраки и художники" ("Иностранка", 2017)
20-02-2018 18:10
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
Честно говоря, я опасался читать достаточно объёмный сборник рассказов Байетт, так как знаю её как любительницу приёма «текст в тексте»;
...Байетт любит вставлять в свои романы всяческие дивертисменты – причём, иногда это более чем уместно, как в эпохальной книге «Обладать», где Байетт моделирует корпус литературного наследия целого вымышленного поэта-викторианца.
Но вот вставные сказки, которые пишет главная героиня «Детской книги», последнего, на сегодняшний день, эпического текста Байетт, настолько утяжеляют чтение этой, и без того многосоставной книги, сплетённой из массы параллельных сюжетных линий, что едва ли не топят её.
Издатели поступили умнее. Три «сказочных» авторских сборника новелл и сказок они поместили в том «Чудеса и фантазии» (сюда входят пять сказок из «Джинн в бутылке из стекла «Соловьиный глаз», шесть рассказов про пламя и лёд «Духи стихий», а также «Чёрная книжка рассказов», состоящая ещё из пяти новелл), тогда как в том «Призраки и художники» поместили весь оставшийся «реализм» - авторскую подборку «Сахарное дело и другие рассказы», а также три новеллы «Историй с Матиссом».
Приступая, я решил, что «призраки» будут населять первую часть тома, вторая часть которого будет заверчена вокруг жизни Матисса, но был не прав – «Истории с Матиссом» связаны не с фигурой великого художника, но с обычными людьми, в поле зрения которых оказывается та или иная картина Анри М., так или иначе вплетённая в сюжет.
Обе части населены, в основном, женщинами, представляя самые разные ипостаси Антонии Байетт (сразу скажу, что самые интересные новеллы здесь – «В день смерти Э.М. Форстера» и «Художники» носят предельно автобиографический характер), даже если дело в тексте происходит в совершенно иной эпохе («В оправе пропасти» – ещё одна вариация на темы биографии очередного «поэта озёрной школы») или же в демонстративно экзотической стране («Сушёная ведьма» рассказывает историю жизни и смерти старушки-ворожеи откуда-то с островов Юго-восточной Азии).
Но зачем мне читать про боли старухи, колдующей тухлыми яйцами или же про страхи пенсионерки, боящейся изнасилования на своих ежевечерних выгулах собачки («Разлито в воздухе»)?
Оказывается, что в максимально сюжетном тексте (новелле), важны не наррация с антуражем, но важно исполнение – «скольжение фигурного конька», школа, незримая для профана, ты или иная писательская стратегия, среда авторских решений.
То есть, по сути, сугубо техническая задача (набор задач), которую хочется обозвать «шахматной».
В таких рассказах есть что-то от обязательной программы у фигуристов-одиночников: набор элементов, используемых в разных комбинациях и сочетаниях (их же, на самом-то деле, бесчисленное количество), призванных обязательно продемонстрировать класс художника, свободу его жонглирования плюс (бонусом) какие-то дополнительные, уже сугубо личностные особенности.
Рассказы Байетт весьма цветасты.
Писательница обожает длинные перечислительные ряды, не имеющие никакого функционального смысла, даже «по атмосфере», и без того переполненной антуражем.
Причём каждое существительное в этом избытке почти обязательно украшено определением, порой, не одним, из-за чего кажется, что действие новелл происходит возле осеннего витража, сквозь который проникают лучи яркого солнца…
…ну, или в колониальной лавке, забитой разноцветными специями, распространяющими то ли манкие, то ли слегка придурковатые ароматы…
…то ли в коробке с лоскутками и атласными лентами…
…а, может быть, в магазине пряжи и нитей, тканей, или же в ателье, предлагающем сочные, многоцветные коллекции…
Я хотел сделать пару выписок, чтобы показать разнообразие писательской палитры Байетт, постоянно злоупотребляющей избыточной колористикой (есть в ней что-то от прерафаэлитской тяги к перегруженности декором) и всяческими фактурами, но в «Призраках и художниках» россыпи драгоценных камней, прикидывающихся бижутерией (и наоборот) возникают на каждом втором развороте и стремятся к, что ли, объёмности передачи.
Миссис Смит просто идёт по Лондону – в день, когда умер Э. М. Форстер, о чём она узнала из случайно увиденной газеты, сидя в кафе, она придумала сюжет своей первой книги, а всё остальное – зачем-то подробности и городские складки.
Порой избыток призван скрыть недостаточность или однообразие.
Ну, или что-то ещё более важное, о чём вслух и не скажешь.
Всё дело в том, что главная тема Байетт, особенно остро видимая в небольших (до тридцати страниц и, вообще-то, в основном, это короткие повести) текстах, это страх.
И главный – перед небытиём, победить который невозможно ничем (искусством, например) и никем (любовью), и масса второстепенных, маскирующихся и маскирующих основной, зудящий и непреходящий сразу на всех уровнях – от онтологического до бытового.
Страхи Байетт, о которых она почти никогда не говорит напрямую (табу) маркированы «призраками».
Или, если точнее, проницаемостью миров. Причём, в оба конца.
Иногда достаточно намёка на присутствие в жизни чего-то потустороннего, чтобы снять стресс, какой-нибудь сквознячок или, хотя бы, двусмысленность ситуации, которую можно развернуть в инфернальную сторону.
Ибо иначе страхи становятся непроходимыми. Навязчивыми и неизбывными.
Автор пытается от них отмахиваться «творчеством» и «искусством», позволяющим хотя бы отчасти выйти за рамки бытового дискурса: нестандартность творца ("художник" - это тот, кто боится) – ещё не гарантирует избавления от давления экзистенциального груза, но позволяет строить эффектные нарративные композиции.
Никто так не заинтересован в призраках как атеист.
Сказки Байетт – учебник воинственного безбожия, проверяющего себя на фоне разных страх и эпох.
Цвета и яркие лоскутки, россыпи бусинок и шелковых платков отвлекают и прикрывают буквальные скелеты в шкафу. Осознание того, что всех ожидает одна ночь, отсутствие даже нарочничной надежды на спасение.
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Честно говоря, я опасался читать достаточно объёмный сборник рассказов Байетт, так как знаю её как любительницу приёма «текст в тексте»;
...Байетт любит вставлять в свои романы всяческие дивертисменты – причём, иногда это более чем уместно, как в эпохальной книге «Обладать», где Байетт моделирует корпус литературного наследия целого вымышленного поэта-викторианца.
Но вот вставные сказки, которые пишет главная героиня «Детской книги», последнего, на сегодняшний день, эпического текста Байетт, настолько утяжеляют чтение этой, и без того многосоставной книги, сплетённой из массы параллельных сюжетных линий, что едва ли не топят её.
Издатели поступили умнее. Три «сказочных» авторских сборника новелл и сказок они поместили в том «Чудеса и фантазии» (сюда входят пять сказок из «Джинн в бутылке из стекла «Соловьиный глаз», шесть рассказов про пламя и лёд «Духи стихий», а также «Чёрная книжка рассказов», состоящая ещё из пяти новелл), тогда как в том «Призраки и художники» поместили весь оставшийся «реализм» - авторскую подборку «Сахарное дело и другие рассказы», а также три новеллы «Историй с Матиссом».
Приступая, я решил, что «призраки» будут населять первую часть тома, вторая часть которого будет заверчена вокруг жизни Матисса, но был не прав – «Истории с Матиссом» связаны не с фигурой великого художника, но с обычными людьми, в поле зрения которых оказывается та или иная картина Анри М., так или иначе вплетённая в сюжет.
Обе части населены, в основном, женщинами, представляя самые разные ипостаси Антонии Байетт (сразу скажу, что самые интересные новеллы здесь – «В день смерти Э.М. Форстера» и «Художники» носят предельно автобиографический характер), даже если дело в тексте происходит в совершенно иной эпохе («В оправе пропасти» – ещё одна вариация на темы биографии очередного «поэта озёрной школы») или же в демонстративно экзотической стране («Сушёная ведьма» рассказывает историю жизни и смерти старушки-ворожеи откуда-то с островов Юго-восточной Азии).
Но зачем мне читать про боли старухи, колдующей тухлыми яйцами или же про страхи пенсионерки, боящейся изнасилования на своих ежевечерних выгулах собачки («Разлито в воздухе»)?
Оказывается, что в максимально сюжетном тексте (новелле), важны не наррация с антуражем, но важно исполнение – «скольжение фигурного конька», школа, незримая для профана, ты или иная писательская стратегия, среда авторских решений.
То есть, по сути, сугубо техническая задача (набор задач), которую хочется обозвать «шахматной».
В таких рассказах есть что-то от обязательной программы у фигуристов-одиночников: набор элементов, используемых в разных комбинациях и сочетаниях (их же, на самом-то деле, бесчисленное количество), призванных обязательно продемонстрировать класс художника, свободу его жонглирования плюс (бонусом) какие-то дополнительные, уже сугубо личностные особенности.
Рассказы Байетт весьма цветасты.
Писательница обожает длинные перечислительные ряды, не имеющие никакого функционального смысла, даже «по атмосфере», и без того переполненной антуражем.
Причём каждое существительное в этом избытке почти обязательно украшено определением, порой, не одним, из-за чего кажется, что действие новелл происходит возле осеннего витража, сквозь который проникают лучи яркого солнца…
…ну, или в колониальной лавке, забитой разноцветными специями, распространяющими то ли манкие, то ли слегка придурковатые ароматы…
…то ли в коробке с лоскутками и атласными лентами…
…а, может быть, в магазине пряжи и нитей, тканей, или же в ателье, предлагающем сочные, многоцветные коллекции…
Я хотел сделать пару выписок, чтобы показать разнообразие писательской палитры Байетт, постоянно злоупотребляющей избыточной колористикой (есть в ней что-то от прерафаэлитской тяги к перегруженности декором) и всяческими фактурами, но в «Призраках и художниках» россыпи драгоценных камней, прикидывающихся бижутерией (и наоборот) возникают на каждом втором развороте и стремятся к, что ли, объёмности передачи.
«Восторг в душе у миссис Смит не затихал. Для человека, обуреваемого страстью, всё вокруг летит стремительным зигзагом, будто разматывается из катушки полосатая лента: газеты, смазанный шрифт заголовков, Святой Иаков, плакаты с призывами помочь голодающим, выстроившиеся в витринах Джермин-стрит принадлежности мужского обихода, светозарные ботинки, вышитые домашние туфли из бархата, пёстрые рубашки, сырная лавка, источающая бодрый запах тлена, парфюмерный «Флорис», неуловимо-душистый, как мешочек-саше. А для уха – еле различимая барочная музыка на органе. Не то уголок цивилизации, не то выставка потребления. А вот и магазин ювелира Гримы. Этот нарочитый, богатый в своей примитивности фасад тут недалеко; к каркасу витрин привинчены как бы в случайном порядке грубые каменные плиты типа кремневых – получилось что-то вроде современных декораций, мрачных, тяжёлых, к старинной драме: «Царь Эдип», «Король Лир», «Макбет». А в просветах между суровых каменных плит – крошечные яркие витрины, выстланные алой лайкой, пурпурным шёлком, киноварным бархатом. Расставленные в изящном беспорядке украшения не блещут педантичной полировкой: золото и серебро скорее истёрто, будто камень или кость в волнах прибоя. Огромные, дикие, бугристые, сияющие жемчужины, огромный грушевидный опал, россыпь лунных камней, как брызги воды на золотой кольчуге, – эти примитивно-роскошные сокровища украшают диадемы и ожерелья, будто извлечённые из погребальной ладьи в Саттон-Ху или гробницы фараона, или Музея современного искусства…» («В день смерти Э. М. Форстера», перевод Д. Бузаджи)
Миссис Смит просто идёт по Лондону – в день, когда умер Э. М. Форстер, о чём она узнала из случайно увиденной газеты, сидя в кафе, она придумала сюжет своей первой книги, а всё остальное – зачем-то подробности и городские складки.
Порой избыток призван скрыть недостаточность или однообразие.
Ну, или что-то ещё более важное, о чём вслух и не скажешь.
Всё дело в том, что главная тема Байетт, особенно остро видимая в небольших (до тридцати страниц и, вообще-то, в основном, это короткие повести) текстах, это страх.
И главный – перед небытиём, победить который невозможно ничем (искусством, например) и никем (любовью), и масса второстепенных, маскирующихся и маскирующих основной, зудящий и непреходящий сразу на всех уровнях – от онтологического до бытового.
«Главным предметом литературного творчества Джозефины был страх. Рациональный страх, иррациональный страх, огромный страх, подступающий скачками к юному существу, которому неуютно в большом мире… Любой писатель, как заметил Генри Джеймс, довольно рано находит предмет своего творчества и затем всю жизнь лишь подробно исследует, находя дополнительные грани. Стоит ли считать это общим правилом – неизвестно, однако оно определённо подходило к Джозефине Гамельн. Её излюбленным жанром была повесть, главным героем – молодой человек между отрочеством и поздним подростковым возрастом…» («Подменыш», перевод А. Псурцевой)
Страхи Байетт, о которых она почти никогда не говорит напрямую (табу) маркированы «призраками».
Или, если точнее, проницаемостью миров. Причём, в оба конца.
Иногда достаточно намёка на присутствие в жизни чего-то потустороннего, чтобы снять стресс, какой-нибудь сквознячок или, хотя бы, двусмысленность ситуации, которую можно развернуть в инфернальную сторону.
Ибо иначе страхи становятся непроходимыми. Навязчивыми и неизбывными.
Автор пытается от них отмахиваться «творчеством» и «искусством», позволяющим хотя бы отчасти выйти за рамки бытового дискурса: нестандартность творца ("художник" - это тот, кто боится) – ещё не гарантирует избавления от давления экзистенциального груза, но позволяет строить эффектные нарративные композиции.
Никто так не заинтересован в призраках как атеист.
Сказки Байетт – учебник воинственного безбожия, проверяющего себя на фоне разных страх и эпох.
Цвета и яркие лоскутки, россыпи бусинок и шелковых платков отвлекают и прикрывают буквальные скелеты в шкафу. Осознание того, что всех ожидает одна ночь, отсутствие даже нарочничной надежды на спасение.
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Сборник рассказов и повестей Антонии С. Байетт "Призраки и художники" ("Иностранка", 2017) | lj_paslen - Белая лента |
Лента друзей lj_paslen
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»